— С днем рождения, миссис Шеперд. Сколько ей?

— Она вечно молода. Мать погибла в 1938-м.

— Соболезную. Как это случилось?

— Авария в Мехико. Она тогда встречалась с репортером, и они ехали на аэродром взглянуть на Говарда Хьюза.

— Помирать, так с музыкой. Я не имел в виду ничего плохого.

— Вы правы. Она и жила с размахом. И умерла так же. Мне ее не хватает.

— Кстати, вы упомянули о замыслах убийства, которые вам никогда не хватит духу воплотить. Вы ничего не хотите мне рассказать как вашему адвокату?

— Да все как обычно. Репортеры. Весной их сплетни доводили мою секретаршу до отчаяния. Люди к ней несправедливы. Да и от друзей сочувствия не дождешься.

— Тогда понятно. Свобода печати означает, что она вольна безо всяких причин сломать жизнь человеку. — Он просматривал меню так же внимательно, как контракт с издательством, читал даже то, что напечатано мелким шрифтом. Закончив, закрыл папку.

— Кстати, поздравляю с новой книгой. Как я и говорил, условия отличные. Вы получите кругленькую сумму. А сейчас я хочу задать вам личный вопрос, но по долгу службы, как человек, чья обязанность — оберегать вас и заботиться о вашем благополучии.

— Валяйте.

— Я помню, что миссис Браун, грубо говоря, не в вашем вкусе. Вы как-то упомянули, что я один из немногих, кому это известно. Еще об этом знают в комиссии по военной службе. Признайтесь — и я надеюсь, что ответ будет отрицательным, — знает ли об этом еще кто-то?

— Может, еще пара человек. Но мы давно не виделись. Кажется, я ничего не скрываю, но и не афиширую. Мне трудно обсуждать такие вещи здесь, в кафе.

Арти поднял руку, отхлебнул глоток кофе:

— Я вовсе не хотел вас обидеть.

— Вы боитесь за мою безопасность?

— Да. Скажем так: я опасаюсь, что правда может выплыть наружу. Вдруг кому-то взбредет в голову вас шантажировать. И я сейчас даже не о корпорации «Сознательность». У меня бывали клиенты в вашем положении.

— Ах вот оно что. Нет, я не думаю, что из-за этого стоит тревожиться. Мой друг, о котором идет речь, пострадал бы от этого гораздо больше. Если бы, как вы говорите, правда выплыла наружу.

— Он, часом, не большевик? Ладно, не обращайте внимания. Будем считать, что я ни о чем вас не спрашивал.

Я рассмеялся:

— Нет, он американец до мозга костей. Во время войны мы вместе были на гражданской службе, перевозили в безопасное место картины из Национальной галереи. Не поверите, сколько народу этим занималось. Мир искусства уже никогда не будет прежним.

— Надо же.

— Сейчас он работает в музее в Нью-Йорке. Мы несколько лет не общались, и вдруг он решил приехать в Ашвилл. Должен признаться, не очень-то я этому рад. Привык жить отшельником.

Арти разогнал дым рукой:

— И я. Хотел было сказать — с тех пор как умерла моя жена, но, положа руку на сердце, я и прежде так жил. Откуда взять силы?

— Вы удивитесь, Арти, но официантки вокруг вас вьются точно пчелы.

— Все это мишура, друг мой. Красивые песенки. Если вдуматься, в жизни мы от силы минут пятнадцать барахтаемся в омуте страстей, а остаток дней вспоминаем об этом, мурлыкая себе под нос мотивчик.

— Пожалуй, вы правы.

Арти аккуратно прикурил новую сигарету от старой.

— Не то любовь.

— Да, любовь — совсем другое дело.

— Уж чем-чем, друг мой, а любовью вас жизнь не обделила. Вас обожают миллионы. Люди за вашими книгами в очередь выстраиваются.

Как сказала Фрида, «они смотрят на меня как на говорящего пони».

— Да, мне повезло. Как вы тогда заметили, я на службе у американского воображения.

— Так держать!

— А теперь я хочу кое о чем вас спросить, Арти.

— О личном?

— Нет. Мой друг из Нью-Йорка пишет, что оттуда депортируют иностранцев по малейшему подозрению в чем угодно. Борьба за права негров и так далее. Но у моего друга богатая фантазия, он мог и преувеличить.

— В этом случае он не преувеличивает.

— Что за дьявольское коварство — поддерживать правительство, депортируя оппозицию!

— Дьявольское — это еще мягко сказано.

— Они охотятся за теми, у кого нет гражданства?

— Мистер Гувер и мистер Уоткинс из Управления по вопросам иммиграции и натурализации не на шутку увлеклись чисткой. Некоторые из депортированных жили в стране, когда эти двое еще пешком под стол ходили. Одного моего знакомого, Уильямсона, профсоюзного секретаря коммунистической партии, сейчас держат безо всякой причины на острове Эллис. Якобы за то, что он иммигрант. Он им сказал, что родился в Сан-Франциско. Ему сорок пять лет, есть семья, свидетели. Но все метрики в этом городе погибли во время землетрясения и пожара в 1906 году.