В действительности же эти двое спорят лишь об одном: кто лучший художник — Сикейрос или Ривера.

Сеньора всю неделю в больнице; похоже, дело серьезное. Ее снова забрали в Английский госпиталь. Еду ей доставлять далеко. Сегодня на обратном пути мы завезли обед художнику во Дворец изящных искусств, где он реставрирует фреску после того, как сквозь ту стену протянули электрические провода. Речь о картине, которая так пугала жителей Нью-Йорка. Прошлым летом мальчишки, мешавшие штукатурку, заключали пари, что на ней чудовища с головами чертей, а может, что и похуже. При ближайшем рассмотрении непонятно, чего же в ней такого страшного. Никаких чудовищ. Должно быть, белые и чернокожие рабочие бок о бок. В Соединенных Штатах они пользуются разными туалетами. Но художник объяснил, что дело в портрете Ленина, вождя русской революции.

Мальчишки-подмастерья другие, не те, что прошлым летом, и никто уже не помнит прозвище Сдобная Булочка. Его больше нет. Иногда прошлое умирает.

Сеньора Фрида по-прежнему в больнице. В доме скука и хаос; на синей половине царит обезьянка, которая прячется на лестнице, дожидаясь возвращения своей хозяйки. Малыш висит на одной лапе на перилах, почесывая nalgas. Художник на своей половине занят приблизительно тем же. Сеньора Фрида — средоточие всего.

Художник у себя в студии работает как одержимый. Канделария отказывается носить ему еду и убирать комнату, пока он там; почему — не говорит. Наверно, вот почему: студия выглядит так, словно огромная собака, сожрав обед, носки, краски, брюки и карандаши, забралась внутрь и наблевала во все углы.

Убрать комнату не так-то просто. Художник занимает много места. Кажется, он рисует пейзажи. В отличие от жены он не интересуется мнением слуги о своей работе. Он допрашивает. Вчера: «Сколько ты пробыл в этом доме?»

— Весь день, сеньор. Я сплю в гараже, в одной комнате с Сезаром.

— Я это знаю. Ты когда-то помогал мешать штукатурку. Тебя дразнили Сдобной Булочкой. Я спрашиваю, сколько ты уже живешь с нами в Сан-Анхеле.

— Я здесь с прошлого октября, сеньор. До этого дважды бывал летом, когда вы отмечали праздники и понадобился еще один повар. После ухода служанки вы взяли меня на постоянную работу. Меня рекомендовала Олунда. Должно быть, теперь жалеет.

— Почему это?

Пауза.

— Не сочтите меня нескромным, но я лучше нее пеку хлеб. К тому же Олунда в целом считает жизнь весьма печальным делом.

— Понятно. Пока достаточно.

Сегодня же устроил второй допрос, еще более резкий. Начал прямо:

— Твоя фамилия Шеперд, и ты иностранец, верно?

— Только наполовину, сэр. Мать — мексиканка, отец — гринго.

— Он живет в Соединенных Штатах? И чем занимается?

— Считает деньги в правительственной канцелярии. Строительные и дорожные работы.

— Ясно. Тебе можно доверять?

— Трудно сказать, сэр. Как бы я ни ответил, утвердительно или отрицательно, и то и другое может оказаться правдой.

Похоже, этот ответ ему понравился; художник улыбнулся краем губ.

— Наполовину американец не значит наполовину подлец, сеньор Ривера. У вас щедрый и интересный дом. Едва ли слуга может требовать большего.

— Но требуют же, каждую минуту. Я так понял, ты писатель?

— Ради всего святого, сеньор, что навело вас на эту мысль?

— Один человек. А именно Сезар.

— Неужели?

— Он говорит, ты каждую ночь что-то пишешь. Ты кому-то доносишь на нас?

Упорства этому наушнику Сезару не занимать.

— Вовсе нет. Я всего лишь веду дневник. Кухонный вздор, небольшие сценки из жизни. Исторические приключения. Ничего особенного. Чепуха, не предназначенная ни для чьих глаз.

— Сезар утверждает, что ты пишешь по-английски. Почему?

— При всем уважении к вашему старому товарищу, но откуда ему знать, что это по-английски?

Художник задумался.

— Твои записи не предназначены ни для чьих глаз, в том числе и Сезара.

— Вы же понимаете, что у каждого могут быть свои секреты за душой.

Лягушачья физиономия расплылась в беспомощной улыбке:

— Ты говоришь с человеком, который размазывает свою душу по стенам общественных зданий. Где уж мне это понять!

— Вы правы, сэр. Но вспомните, как ваша жена относится к своему творчеству: она пишет для себя. Примерно так и здесь. Разумеется, мои блокноты не искусство и не идут ни в какое сравнение с ее картинами. Она замечательный художник.

— Не бойся, я тебя не выгоню. Но нам придется позаботиться о безопасности. Мы не потерпим шпиона в своем доме.