— Разумеется. — Долгая пауза. Ясно как день, что нельзя спрашивать почему. Быть может, нужно что-то добавить в свое оправдание? Какие-то личные подробности? — Что касается английского, сэр, то это привычка со школы. Нас учили печатать на машинке. Должен признаться, это очень удобно. Но на клавиатуре не было испанских букв. Поэтому я начал писать по-английски, да так и продолжаю.

— Ты умеешь печатать на машинке? — искренне удивился Художник.

— Да, сеньор. Когда зашла речь об испанских буквах, сержант в школе сказал, что не существует машинок с другой клавиатурой, кроме английской. Но это неправда. У той, которую вы иногда оставляете на обеденном столе, на клавишах испанские буквы.

— Ох уж эти гринго. Ну и шовинисты.

— Это и стало камнем преткновения в школе. Без диакритических знаков и e~ne далеко не уедешь. Начинаешь историю про человека по имени Se~nor Villase~nor, который в ванной размышляет о прожитых годах, но вместо этого выходит «еп el ba~no, reflexionando en las experiencias de sus anos» [135] .

Художник рассмеялся и капнул синей краской на свой огромный живот. Олунда будет ругаться, когда увидит пятно на брюках. У этой жабы чудесный смех. Наверно, это привлекает в нем женщин — помимо тугого кошелька. Во всяком случае, уж точно не лицо. Но его радость, то, как он отдает себя целиком. По его же словам, размазывает душу по стенам.

После этого подозреваемого с горой грязных тарелок отпустили из комнаты допросов. Если Сезару удастся прочесть здесь свое имя, пусть поволнуется. Пусть весь день ломает себе голову над злоключениями сеньора Вилласеньора, который в ванной размышляет о собственном анусе.

Сеньора Фрида вернулась из больницы, но пока не вполне здорова. Оба дома, и хозяин, и хозяйка, и им денно и нощно требуется помощь. Канделария из двух зол — дьявола и дракона — выбрала то, которое нужно причесывать. И отлично, потому что дьяволу нужен переписчик. Из коммунистической партии его выгнали из-за бесконечного спора, кто лучше — Сталин или Стоцкий (или Поцкий, или как там его). Другие коммунисты больше не придут к ужину и не будут за него печатать. У хозяйки, похоже, с ним личные счеты. У Олунды масса догадок. Бедная жаба Диего: теряет людей быстрее, чем успевает рисовать на стене новых.

Сегодня Генерал Нетуда заблудился по дороге к дому в Койоакане, где прожил сорок один год. Задание было обычное: отвезти обед сеньору Кало. Впервые Сезар повез Гильермо Кало фотографировать окрестности еще в карете. По его словам, во всем Мехико не было ни единого автомобиля. Славные были деньки. Что ж, у лошадей есть свои преимущества, с этим не поспоришь: они знают дорогу домой.

Так странно каждый раз возвращаться в дом на улице Альенде, куда сеньора Фрида привела с рынка Мелькор незнакомца в тот день рождения много лет назад, робкого парнишку, который нес ее сумки, потому что каждый волен, если хочет, смастерить из штанов воздушного змея. И оказалось, что во внутреннем дворике под деревьями читает газету художник; такое вот совпадение. До чего странно, что тот мальчишка все-таки сделал из штанов змея, облетел на нем вокруг света и каким-то чудом вернулся в дом, где все и началось.

Трудный день. Печатать под диктовку художника сложнее, чем мешать для него штукатурку. Не так утомляет работа, как расспросы. Хозяин говорит, что умный слуга — не всегда хорошо. Канделария, например, может прибрать все бумаги на его столе и уйти, разобравшись в том, что написано, не больше обезьянки Фуланг-Чанга. Ведь хозяин ни в чем не подозревает Фуланг-Чанга. Только неграмотную, наивную Канделарию.

— А ты? — раздражается он. — Что ты видел сейчас, пока печатал счета?

— Ничего, сеньор Ривера.

— Ничего, даже официального бланка президента республики? Не заметил письма от Карденаса?

— Признаться, сеньор, оно не укрылось от моего взгляда. Печати очень приметные. Но вы важный человек. Неудивительно, что вам приходят заказы от правительства. А читать письмо я не стал, это правда. Я не интересуюсь политикой.

Художник закрыл газету, снял очки и вперил взгляд из кресла, где любит сидеть, когда читает или диктует.

— Не интересуешься?

— Сеньор Ривера, вы защищаете интересы простого народа, и все знают, что это хорошо. Но власти везде одинаковы, вне зависимости от того, что обещают. В конце концов оказывается, что на бедняков им просто наплевать.

— Циник! В революционной Мексике это редкость. По крайней мере, среди твоих сверстников.

— Я не учился в университете. Возможно, это помогло мне остаться при своем мнении.

— Суровый молодой человек. И ты не допускаешь исключений?

— Что-то их не видно. Иногда я читаю газеты. Беру из вашей студии, когда они вам больше не нужны, сеньор. Признаюсь в этом.

— На, возьми эту, все равно там сплошная чепуха. — Он сложил газету и бросил на стол. — Ты когда-нибудь слышал о человеке по фамилии Троцкий?

— Нет, сэр. Он поляк?

— Русский. Тут и от него есть письмо. В одной пачке с президентским.

— Я его не видел, сеньор Ривера. Клянусь, это правда.

— Я тебя ни в чем не обвиняю. Я лишь хотел сказать, что ты ошибаешься — идеалисты существуют. Но о русской революции ты по крайней мере слышал?

— Да, сэр. Ленин. Из-за его портрета на фреске у вас возникли недоразумения с гринго.