Не успел он снова войти в чум, как в воротах ограды показалась голова оленя. Рога его были обломаны и сочились кровью, а сам он был настолько истощен, что едва тащил санки, на которых пластом лежали пьяные Нифон и Яшка.

Минут через десять пастухи сползли с санок в снег, и холод несколько привел их в чувство.

— Васка, живой?! — во весь рот заулыбался Нифон, пытаясь встать на ноги.

И Яшка, ползая по снегу, промычал что-то несвязное.

Обшарив санки и не найдя того, что искал, Нифон пришел в ярость.

— Яшка! Плут! Харя! Один сожрал поллитру, пока я его вез. Опохмелиться не оставил…

— Я харя? Я харя?! — завозмущался Яшка. — Это ты шам, рожа немытая, шейчаш шожрал, а на меня шваливаешь.

И, сцепившись, они замолотили друг друга кулаками.

Собаки, окружив дерущихся, молча наблюдали за хозяевами. А Василек, не обращая внимания на озверевших пастухов, снял упряжь с оленя и погнал его из ограды.

— Отдышался, животинка, ну и иди, питайся. Уноси ноги, пока хозяева не протрезвели. А то еще прирежут на гуляш, или голодные собаки разорвут.

Затем попытался на спине занести в чум тяжелый мешок, что привезли пастухи, но не хватило силенок поднять его. И Василек потащил его волоком. Затем достал из него кирпичик черного хлеба и пачку сахара и с удовольствием напился сладкого чаю.

Большая обида была у пастушка на собак, но он все же вспомнил, что они голодны, и пожалел их. Отрезав им по ломтю хлеба, вышел из чума и столкнулся с дедом Егором Ефремовичем.

— Ну и дела у вас тут… — укоризненно поглядел он на лежащих поперек санок Нифона и Яшку. Устав драться, пастухи мирно лежали на животах, а руки и ноги, свешиваясь с санок, касались земли. У Яшки на лице был виден синяк, а у Нифона из рваного уха сочилась кровь.

— Подлые они, очень подлые! — пожаловался Егору Ефремовичу Василек. — Со мной они трое суток побыли и уехали в баню мыться. Да так две недели и «мылись». Только что приехали на одном олене. Такие же подлые у них и собаки. Как я их ни кормил, все равно бросили меня. Оставшись без собак, я в ураган все стадо растерял. Сам подлым стал. Собаку Тайгу волкам скормил! Старого медведя-санитара погубил! — навзрыд заплакал парнишка.

— Постой! Постой, паря, плакать! В лесу-то один ты и впрямь свихнулся маленько. Всякую чепуху несешь. Забирай-ка свои пожитки да побыстрей. За тобой я пришел. К тебе тетка приехала. А пастухи часа через два-три сами очухаются. Им это не впервой. Тогда они и оленей соберут. С месяц теперь поведут себя смирно.

Парнишка с дедом зашли в чум, и Василек набросил на плечи пустую котомку.

— Я готов!

Но деду еще хотелось передохнуть.

— Так из-за чего, говоришь, они дрались-то? — спросил он.

— Да искали что-то, но не нашли.

— И не найдут, — вынул Егор Ефремович из кармана бутылку «московской» водки. — Вот из-за нее, голубушки, у них сыр-бор разгорелся. Потеряли они ее невдалеке от чума. Иду я по свежей колее от санок и вижу бутылку с серебристой головкой. Пнул ногой и глазам не поверил — нераспечатанная. Смекнул — пьяные оленеводы потеряли. Сгодится она им.

— Как сгодится? — вытаращил глаза на деда Василек. — Неужели им бутылку оставишь? Ведь они и так пьяные…

— Скоро протрезвятся, а головы будут как чугунные, — разглагольствовал Егор Ефремович. — В иной праздник или у кого на именинах переберешь — так на другой день спасу нет от головной боли. А Маланья еще и похохатывает: «Мучаешься — это хорошо. И на дармовщину надо меру знать. Дорвался до бесплатного…». Порой так невмоготу, что взмолишься: «Дай хоть квасу, Маланья! Помру». Тут уж она понимает: деньги есть — так «малыша» купит, а нет денег — в долг у продавца «чекушку» возьмет. «Не помирать же мужику», — скажет. Сейчас я редко усердствую, а моложе-то был — случалось. Где кому подсобишь, а расчет один — вино. Раньше энту заразу в керосиновых бочках привозили. Пьешь ее и не знаешь, чего там больше — водки али керосину. Сколько хороших мастеровых мужиков из-за нее в землю ушло: Макар, Ондриян, Осип, Алексей, Степан, — загибал дед пальцы единственной руки. Пальцы кончились, и Егор Ефремович перестал вести счет. — У кого денег мало, те брагу варили. Хороша брага у иных баб получается. На целую компанию четверти хватает. Стаканчик осушишь — и с копылков долой. И опохмелку наутро искать не надо: от браги гуща остается. Нальешь ее в чашку да житник хлеба выкрошишь, съешь — и сыт, и пьян, и голова не болит. За пятерых работаешь.

Егору Ефремовичу тема эта доставляла немалое удовольствие, хотя он и видел, что Василек его не слушает.

— Отдохнул, дедо, так пойдем, — заторопил он старика. — А бутылку пастухам ты все равно зря оставляешь. Выпьют ее — опять свалятся.

— А ты прав, Василий, — неожиданно согласился Егор Ефремович. — Им энто, пожалуй, многовато будет для опохмелки. Надо мне им подмогнуть. Дай-ка мне твою кружку. Я с них «потеряжное» возьму.

Отлив третью часть из бутылки, он торопливо, большими глотками, выпил водку и понюхал корочку хлеба.

— Пиши записку, Василий.

И Василек на обложке журнала «Вокруг света», неизвестно кем занесенного сюда, карандашом написал под диктовку деда:

«Я, Егор Ефремович, нашел поллитру на дороге и выпил свою долю — „потеряжное“. Извиняйте».

— Дедко, а кто читать будет?

— Как кто? Нифон грамотный, в школу ходил. Пошли, Василий!

В последний раз оглянувшись на чум, парнишка заспешил за дедом. «Старик, старик Егор Ефремович, а как бодро зашагал… Домой спешит или водка так действует? — недоумевал Василек. — Как бы не выдохся дедко…».