Мы выходим, ответил Миша.

Вот уже несколько дней потерпевшие не подавали никаких сигналов. Крики их больше не доносились в ущелье. Живы ли они, никто не знал. Предположительное местонахождение под Пальцем, может быть в провале? По крутому склону, с которого скатилась роковая лавина, четверка поднялась на перевал Ложный Чатын. На шквальном ветру с трудом удалось установить палатку. Ночью ветер стих мороз и звезды. Солнечное утро предвещало удачу. Однако после крутого подъема у первых гребневых скал под ногами побежала поземка. Погода портилась, и вскоре вновь бушевал ветер. В жуткую пургу, когда крупа до крови секла щеки, спасатели пробились через частокол жандармов, прошли за Палец и достигли провала. Никаких признаков живого. Снежный саван по крывал скалы. Стали кричать, звать. Никакого ответа. Принялись копать снег. Он был глубокий, до полутора метров. Где они? Где искать? Может быть, попавшие в беду альпинисты в отчаянии решились на последнее: начали самостоятельно спускаться вниз прямо с гребня и сорвались? Срыв могли не заметить.

Шесть часов работали спасатели, перелопачивая снег в провале. И м удалось извлечь только израсходованную сухую батарею (питание рации), брошенную, наверное, за ненадобностыо.

Погода продолжала ухудшаться. Вскоре -их отозвали. С тяжелым чувством спасатели покидали провал. В полной темноте выбрались к Приюту немцев.

В эту кошмарную ночь Миша не спал. Его не покидало ощущение вины. Люди бедствовали рядом, в зоне голосовой слышимости, и их не удалось спасти. Почему его группу вызвали так поздно? Он переживал состояние, близкое к позору. Как можно было спать в такую ночь?! В ту бессонную ночь в нем окрепло убеждение, что настоящий спасатель это человек предельной самоотверженности. Участвовать в спасработах смогут многие, но на смелые действия, когда во имя спасения другого надо рискнуть собой, решится не каждый.

В горах продолжала бушевать снежная буря. С гребней непрестанно скатывались лавины. Горы гнали вниз людскую колонну, несущую в себе несостоятельность и бессилие. Внизу придется отводить глаза в сторону и объяснять: да, не смогли, да, не сумели, стихия взяла верх. И лишь на следующуй год нашли погибших восходителей. Они лежали в заваленной снегом «здарке» выше провала. Один из них не имел травм и мог с помощью веревки спуститься вниз. Но он не оставил товарища. Их похоронили вместе одна судьба, одна могила в сосновом бору напротив лагеря, откуда они вышли.

В Абалаковской команде

«С 1957 года я навсегда перешел работать в лагерь «Шхельда» начспасом».

Приглашение в «Шхельду» он получил после спасаловки на пике Щуровского, но решение о переходе принял не сразу. Предложение было заманчиво по многим причинам. «Металлург» работал только летом и имел длинный межсезонный простой, а если нет работы, то нет и зарплаты, а надо на что-то жить. С другой стороны, приглашение в «Шхельду» по сути приглашение В абалаковскую команду, а это большая честь. Абалаков имел зоркий глаз на талантливых альпинистов. Кроме того, «Шхельда» обещала в ближайшие два года квартиру в Нальчике. О своей крыше над головой мечтает каждый скиталец.

Приглашение в «Шхельду» получил и Иосиф Кахиани, с которым Миша успел подружиться и сейчас был не прочь посоветоваться. Вообще советоваться очень сванская привычка. За советом готовы идти к кому угодно и куда угодно, хотябы два-три слова услышать. Ну, а если нет поблизости человека, сван снимает свою шапку скорлупку, кладет ее перед собой и ведет разговоры с ней. Лишний раз подумать никогда не мешает.

Иосиф был старше на десять лет, многоопытнее, рассудительнее и, что особенно нравилось Мише, всегда давал хороший ответ.

Лучшая союзная команда, твердая зарплата, квартира, сказал Иосиф. Надо переходить в «Шхельду».

С грустью отпустил «Металлург» своего любимца, понимая, что его уход был вызван жизненной необходимостью.

В «Шхельде» Миша познакомился с Абалаковым, приехавшим в лагерь в конце июня, и уже во время первого разговора почувствовал, что понравился этому человеку.

Третье десятилетие имя Виталия Абалакова гремело в альпинизме. Особенно сильными были его послевоенные восхождения. Что ни сезон, то рекордное достижение. Откуда в нем, неболышом и щуплом на вид, такая мощь?

Несмотря на свои пятьдесят, Абалаков выглядел молодо. Он сидел ровно, чуть откинувшись; руки его были Подвижны то скрещивались на груди, то жестикулировали. Эти руки привлекали к себе внимание. вернее, даже не руки, а пальцы, еще точнее то, что от. них осталось. Передние фаланги левой кисти, словно ударом топора, были отсечены ровным рядом; правую кисть пощадили рубили по косой от мизинца к указательному (следы Хан-Тенгри), Пальцы-обрубки скользили по лицу, поглаживали бритую голову, чесали за ухом, выстукивали на столе беззвучные, триоли; они были игривы, эти пальцы.

Белые, выжженные солнцем брови, глубоко сидящие глаза, маленький острый подбородок, тонкие губы, веер височных морщин, ироническая улыбка в нем было что-то вольтеровское. Ходил он прихрамывая. Левая нога с ампутированными пальцами (все тот же Ханигри) не давала толчка и чуть отставала. Железный хромец...

Миша задумал в новом сезоне взойти на Донгузорун. Северо-западная стена этой вершины нависала над ущельем, волнуя альпинистские души. Огромная ледовая шапка венчала макушку горы. Периодически шапка обламывалась, оглашая окрестности грохотом канонады. Те, кто был вблизи, могли видеть, как билось по стене белое месиво.