— Я пытаюсь, только ты не даёшь, — насмешливо вскинув брови, Одержимый кивнул на мои руки, стремительно возвращаясь в привычную колючую шкуру.

— Я не об этом, — качнула головой я. — Ты можешь уже определиться, как именно ты себя ведёшь и как ко мне относишься? Сейчас я окончательно перестала тебя понимать.

— Я Одержимый, это нормально, — фыркнул он.

— Это неправда. Скажи честно, что тебе от меня надо, потому что я окончательно запуталась в этих полунамёках и бросках туда-сюда.

— Я всё равно этого никогда не получу, — раздражённо скривился он.

— Я задала тебе конкретный вопрос, — полностью игнорируя его недовольство и тяжёлый взгляд, упрямо возразила я.

— Честно, значит? — вдруг не сказал — прошипел он севшим от ярости голосом. Одно стремительное движение, и я опять оказалась у него охапке. Одной рукой перехватил поперёк талии и тесно, почти больно прижал к себе, второй — обхватил лицо, жёстко фиксируя и не давая отвести взгляд. — Тебя. Всю. Упрямую, холодную, недоступную, болезненную, слабую, но настолько красивую, что страшно дотронуться, и больно находиться рядом, не имея такой возможности.

То есть, вот из-за этого — всё? Его рычание, его грубость, резкие перепады настроения, провокации?

— Ветров, ты редкостный болван, — вздохнула я и не удержалась от насмешливой улыбки при виде растерянности на его лице. — Если ты всегда так обходителен с женщинами, я не удивлена, что ты до сих пор не женат. Погоди! — я поспешила перебить готового высказаться Одержимого: судя по ставшему совершенно зверским выражению лица, я опять умудрилась зацепить какую-то больную точку. Мягко, успокаивая, погладила его ладонью по щеке; от этого прикосновения мужчина едва заметно вздрогнул. Наверное, от неожиданности. Я же чувствовала себя сапёром или ветеринаром, пытающимся без наркоза достать увуларской химере занозу из лапы. А если ещё точнее — просто выполняющей свою собственную работу. — Ты так говоришь, будто собираешься прямо сегодня тащить меня к алтарю. Сам подумай, что я вообще могу тебе ответить в настолько неожиданной ситуации? Я с тобой всё время как на минном поле. То ты меня откровенно презираешь, а теперь оказывается, что всё это — проявления симпатии. Я сейчас совершенно не понимаю, как реагировать на эту новость; и мне даже кажется, что ты сам не очень понимаешь, чего именно хочешь. Всё, что я могу сказать тебе прямо сейчас: я не считаю тебя сволочью или кем-то ещё более ужасным. Более того, при других обстоятельствах я бы постеснялась говорить это, но, мне кажется, сейчас уже немного поздно думать о приличиях. Ты мне очень симпатичен, — я всё-таки не выдержала спокойный тон до конца, и опустила взгляд, чувствуя, что смущаюсь. Первый раз в жизни я признавалась мужчине в том, что он мне небезразличен, и почти мечтала провалиться сквозь землю. К тому же, очень некстати вспомнилось, что мужчина продолжает сжимать меня в объятьях, а на мне совсем нет одежды. — Когда не начинаешь откровенно грубить и язвить, — добавила, пытаясь за иронией скрыть собственное смятение.

— Ты сейчас это серьёзно сказала? — через несколько бесконечно долгих секунд, за которые я так и не решилась поднять на Одержимого взгляд, переспросил он.

— Ты полагаешь, я могу шутить такими вещами, или обвиняешь меня во лжи? Или, может, считаешь, что я способна целовать человека, который мне противен, пусть даже — из благодарности? — получилось, наверное, излишне резко, но вспышка возмущения помогла побороть стыд и заглянуть собеседнику в глаза. Тот молчал, очень внимательно разглядывая моё лицо, как будто пытался прочитать мысли, а потом вместо ответа поцеловал. Так же глубоко, жадно, чувственно, как делал это прежде, но уже — спокойно и уверенно. Не воруя и не отнимая, а беря то, что принадлежит по праву. А я… после всего услышанного и сказанного, было бы довольно глупо и даже бесчестно возражать. И, честно говоря, совсем не хотелось.

Я всегда придерживалась мнения, что отношения между мужчиной и женщиной должны начинаться с гораздо более сильных взаимных чувств, чем интерес или симпатия. Что желания тела в этих отношениях хоть и важны, но всё-таки второстепенны, что основа — это эмоции, что лицемерно и неприлично позволять себе лишнее, не будучи уверенной в чувствах. И наличие брачных уз на мой взгляд было совсем не важно, а их отсутствие не казалось столь уж весомым аргументом против близости. В конце концов, гораздо лучше любить вне брака, чем не любить — в браке.

Так вот, сейчас я отдавала себе отчёт, что обнимающего меня мужчину я не люблю. Да, он был мне приятен, симпатичен; но я никогда не умела влюбляться с первого взгляда, мне надо было узнать человека ближе, понять его, разобраться в нём.

Ветрова я почти не знала и понимала с трудом: мне никогда прежде не доводилось пересекаться с подобными людьми, и я не представляла, с чем его можно сравнить и на что стоит ориентироваться. Но при всём при этом я не могла заставить себя отказаться от его поцелуев. Они пьянили, дурманили, напрочь лишали воли, и остановиться было чем дальше, тем сложнее. Как бы я ни пыталась сосредоточиться на чём-то другом, тело остро реагировало на близость мужчины, с готовностью отзывалось на каждое его прикосновение.

И я вдруг удивительно ясно и отчётливо поняла, что не хочу его останавливать и сама останавливаться не хочу. Смутно ощущала, что так нельзя, что поступаю неправильно и неприлично, но впервые в жизни это совсем не играло роли. Желание целовать, прикасаться и ощущать его близость сейчас было гораздо важнее.

Я нащупала застёжку комбинезона мужчины, и другого подтверждения моего согласия Ветрову не потребовалось. И вскоре я уже гладила его обнажённые плечи, поражаясь собственной невесть откуда взявшейся решимости и смелости. До этого, несмотря на то, что спали мы в одной постели, и почти каждое утро я просыпалась в объятьях Одержимого, сознательно обнять его в ответ я себе не позволяла. И сейчас ощущала огромное облегчение, что могла наконец воплотить в реальность то, о чём даже думать боялась.

Его кожа казалась мне сейчас почти горячей, а его тело… Я догадывалась, что так и должно быть, и подозревала что-то подобное; но всё равно ощущение, что прикасаюсь к металлу, лишь слегка прикрытому живой плотью, оказалось неожиданным.

Мужчина на несколько мгновений отстранился, окончательно избавляясь от одежды, а я зябко поёжилась, чувствуя, что без тепла его рук начинаю стремительно замерзать. Правда, долго мучиться не пришлось, и меня опять бросило в жар, когда я оказалась распростёрта на кровати и прижата к ней. Игорь вновь меня поцеловал, и я задохнулась от ощущения его близости — тело к телу, кожа к коже.