– Почему? Ты же любишь креветки. Мы оба их любим.

– Не важно. Мы не будем их есть.

– Но почему?

– Потому что они трейф.

– Не понял?

– Трейф - это еврейское слово, означающее нечистую пищу, евреям ее есть не полагается.

– Но Эдгар, ты же не еврей.

– Я только что обратился.

– Что? Что ты сказал?

– Я только что стал иудеем. К тому же ортодоксальным - не каким-нибудь современным неряшливым обрезком, благодарю покорно!

– Эдгар, это просто смешно! Невероятно! Не можешь же ты вот так, с бухты-барахты стать евреем?

– Почему нет? Или ты думаешь, что я не способен на религиозное откровение?

– Ничего более безумного в жизни не слыхал! Черт возьми, зачем тебе все это?
– спросил Кромптон.

– Чтобы сделать тебе подлянку, или цорес, как говаривали мои предки по новообретенной религии. Боюсь, что вся эта еда нам не подходит.

– Почему?

– Это же не кошерная пища [Разрешенная по законам иудаизма еда (идиш).]. Давай позовем стюарда и поговорим с ним. У них должны быть блюда, пригодные для верующих иудеев.

– Не стану я никого звать из-за твоего дурацкого богохульного заскока! Абсурд какой-то!

– Конечно, для такого гоя [Гой - не еврей, иноверец (идиш)], как ты, это всего лишь абсурд. Слушай, как ты думаешь, на этой посудине есть шул [Школа (идиш).]? Если я буду соблюдать диету согласно нашим законам, помолиться ведь тоже не помешает, а? И я хочу узнать у капитана, есть ли на корабле мои земляки-единоверцы: может, наберется миньян [Число, количество (идиш). Кворум, необходимый для отправления публичного богослужения (не менее 10 мужчин в возрасте старше 13 лет).], а нет - так хотя бы сыграем в бридж.

– Мы ни с кем не будем говорить! Я в этом не участвую!

– Ты запрещаешь мне исповедовать мою веру?

– Я не позволю тебе делать из меня дурака и издеваться над религией!

– Значит, ты вдруг стал высшим судьей в вопросах религии?
– сказал Лумис.
– Теперь, Кромптон, я знаю, кто ты такой, ты - неотесанный казак! Ой, за что мне этот мазел [Счастье (идиш)] - надо же было попасть в башку такого фанатика! Кстати, ты не будешь оскорблен в лучших чувствах, если я возьму Библию в судовой библиотеке и почитаю ее про себя? Я займусь этим в каюте, чтобы не поставить тебя в неловкое положение.

– Лумис, хватит играть у меня на нервах! На меня уже и так люди смотрят. Диалог Лумиса и Кромптона проходил неслышно, само собой разумеется, но на лице Кромптона, особенно в глазах, отражались возникавшие во время разговора эмоции, и в самый разгар беседы лицо его дергалось, словно счетчик спидометра.
– Давай спокойно закончим обед, а потом обсудим, хм.., все сразу.

– Что значит все сразу?

– Только то, что я сказал.

– Кромптон, уж не хочешь ли ты отлучить меня от вновь обретенной религии?

– Ни в коем случае. Я просто считаю, что мы можем прийти к согласию.., хм.., по всем вопросам. Давай есть суп.

– А что за суп?

– Куриный бульон с ячменным отваром. Ну попробуй хотя бы.

– Ладно, только бисел [Немного (идиш)]. Но если ты думаешь, что это значит, что...

– Потом, потом потолкуем, - сказал Кромптон.
– А теперь, пожалуйста, ешь суп.

Дальше обед проходил спокойно, только при переменах блюд Лумис неустанно поминал свою еврейскую маму. Покончив с обедом, Кромптон расслабился, задремал и в рассеянности упустил контроль над телом.

Лумис ловко воспользовался случаем и тотчас вступил в разговор со смешливой рыжеволосой дамой за соседним столиком. Она оказалась женой дизайнера по шлюзам с планеты Дрюиль V, а на Йиггу летела к родителям отдохнуть. Звали ее Алиса-Джун Нети. Небольшого роста, очень живая, с сияющими глазами и стройной, но округлой фигуркой, она тоже скучала в этом долгом космическом путешествии.

Отстраненный, витающий в облаках Кромптон затуманенным взором наблюдал за развитием интимных отношений, за их подмигиваниями и кивками, жестами и легкими, не всегда пристойными намеками. Вскоре они уже танцевали, а потом Лумис великодушно отступил и предоставил Кромптону контроль над телом. Кромптон нервничал, краснел, ноги порой не слушались его, но он был безмерно доволен собой. И обратно к столику провожал ее уже Кромптон, и поговорил с нею немного тоже Кромптон, и Кромптон касался ее руки, в то время как вероломный Макиавелли-Лумис посматривал на них со стороны.

В три часа ночи по корабельному времени бар закрыли. После прощального обмена любезностями с дамой Кромптон, пошатываясь, добрался до своей каюты на палубе Б и, счастливый, свалился в койку. Это был самый веселый день в его жизни. И теперь ему хотелось поваляться в постели и посмаковать свои впечатления.

Но это не входило в намерения Лумиса.

– Ну?
– спросил Лумис.

– Что?

– Быстренько посикаем и - вперед! Нас же пригласили!

– Я не слышал никакого приглашения, - сказал озадаченный Кромптон.