Так сказать, раздвоенным был и Столыпин: и православный монархист, и либерал. Слева на него нападали социал-демократы, трудовики, кадеты, а эсеры организовывали покушения. Все они понимали, что при таком премьере власть им не захватить. Справа на Столыпина за его либеральное «законничество», ломку гострадиций ополчились черносотенцы и националисты, а состоятельные дворяне – за стремление закрепить в собственность крестьянам землю, за земскую политику. Эту уязвимость премьера и ощутил император.

Столыпин своей аграрной реформой обеспечил резкий взлет кооперации в России. Но рассчитана она была на ломку общины и формирование крепкого частника как главной хозяйственной силы. В этом либерализм, провозглашающий культ индивидуализма, Столыпина наткнулся на природно русскую общину. А как иначе? Ведь крестьянская (христианская) община, подчиняя человека интересам «мира», позволила сохраниться русским как великой нации. Община колонизационной ударной силой вела первопроходцев осваивать дикие леса и степи, формируя национальный характер в героизме, милосердии, бескорыстии, совестливости, почтительности.

Так отдалял ли Столыпин русскую революцию «конечной погибели» или провоцировал ее этой своей косой на камень и другими новшествами? Похоже, что премьер, как и Деникин, усердствовавший с «младотурками», не ведал, что творил.

Противником либерализма в любой области являлась православная церковь, веково перевившаяся с российским хозукладом и духовными запросами национального характера. У нас, например, неведом протестантский фетиш стремления к труду и богатству, поэтому как смеялись над русскими купчинами в начале XX века, так презирали и «новых русских» в его конце. Осекались на этом и «столыпинцы».

Либерализм провозглашает и культ рационализма, что порождает атеизм. Но в то время им «овладели» лишь радикалы из интеллигенции, до уничтожения своих церквей самим народом потребуется еще победа и терроризирование большевиками.

Возьмем и пресловутый вопрос свободы. В либеральной Европе традиционно уточняют, от чего она зависит, отсюда и все переживания о правах человека. А в православной русской традиции главное всегда – для чего человеку свобода? Отсюда и поиск нравственной цели ее использования. От этого наше извечное «Что делать?», с каким продолжат мучаться «передовые» в течение всего XX века.

«Столыпинский парадокс» оживет у Деникина. И либеральный, и православный, и «констуционно-монархический», и «кадетский» генерал поведет белых на Москву, едва не разгромит красных, воцарившихся как раз от первой генеральской ипостаси – либерализма. Но те-то не будут «раздваиваться» – «четвертоваться», а продержатся еще 70 лет только за счет монолитного своего «монархизма»…

1912-13 годы были в округе Деникина, как и во всей стране, тревожны. Австро-Венгрия очевидно готовилась к войне с Сербией, а значит, и с ее покровительницей Россией. Летом 1912-го Австрия придвинула шесть корпусов к сербским границам и три мобилизовала в пограничной с Россией Галиции. Недалекие приграничные Волынскую и Подольскую губернии, провоцируя вожделения поляков и украинцев, наводняли закордонные воззвания – «в предстоящем столкновении» стать на сторону Австро-Венгрии.

Однажды Деникин получил секретку: согласно программе первого дня мобилизации выслать отряды для занятия и охраны важнейших пунктов Юго-Западной железной дороги в направлении Львова. Там архангелогородцы в полной боевой готовности простояли несколько недель.

Деникин злился, видя, что повторяется ошибка преддверия японской войны: российские верхи молчали на бряцание оружием «дружественной» страны. Волна сочувствия балканским славянам неслась по России, но правительство запрещало по этому поводу лекции, собрания, манифестации, цензурно обрушиваясь и на прессу. В Петербурге конники разогнали сочувствующих, шедших к сербскому и болгарскому посольствам. Даже в провинции Деникина полиция запрещала исполнение гимнов балканских славян, сорвала их национальные флажки на эстраде благотворительного концерта в пользу Красного Креста славянских стран.

A. И. Деникин в 1914 году

Война была на носу, а вышел высочайший приказ, строго воспрещающий вести политические разговоры о Балканском вопросе, австро-сербском конфликте, пангерманизме… Деникин, как и другие боевые офицеры, уже ученые японской «неизвестностью», делал все, что мог, разъясняя проблемы своим архангелогородцам. Патриотично знакомил их с целями, причинами, задачами возможной войны, со славянским вопросом и вековой борьбой России с германизмом.

В «Разведчике» под № 72 он написал:

«Русская дипломатия в секретных лабораториях, с наглухо закрытыми от взоров русского общества ставнями, варит политическое месиво, которое будет расхлебывать армия… Армия имеет основание с некоторым недоверием относиться к тому ведомству, которое систематически, на протяжении веков, ставило стратегию в невыносимые условия и обесценивало затем результаты побед…»

Полковник прошелся по административным мерам правительства и цензуры, принимаемым, «чтобы понизить подъем настроения страны и затушить тот драгоценный порыв, который является первейшим импульсом и залогом победы». И закончил: