— Видать, с удачей, Айсылу-апа?

— Обещал дать! — Айсылу вскочила в тарантас и, взяв в руки вожжи, принялась весело рассказывать: — Обещал, ты понимаешь!.. Говорит, трактор с эмкой [41] завернет к вам по дороге в колхоз «Кызыл-тан» и два дня будет молотить. Дел, говорит, у нас по горло, да за хорошую работу подсоблю. Слышишь? Кто старается, тому не отказывают.

Зиннат искоса взглянул на Айсылу, чувствуя в ее словах какой-то намек:

— Да, что верно, то верно...

Ему показалось, что Айсылу должна знать о том, что случилось с ним вчера. Несомненно знает. Вероятно, она и надоумила мальчишку повести Зинната к себе домой. Иначе откуда бы тому догадаться?

— Я вчера каким-то образом попал к твоей сестре в дом.

Тонкие брови Айсылу чуть дрогнули.

— Да... я слышала, — ответила она и, не заводя больше об этом разговора, вынула из кармана сложенное треугольником письмо.

Зиннат смущенно проговорил опять:

— Нехорошо получилось. Признаться, нескладно прошли у меня эти месяцы, Айсылу-апа. Мансуров прав...

В последнее время Айсылу не раз упрекала себя за излишнюю мягкость, за жалостливость к Зиннату: дескать, руку ему поранило, лишен возможности учиться, одинокий... Правда, есть за что и жалеть... Но какой смысл в пустой жалости? Нет, Айсылу должна была вести себя иначе. Ведь она — доверенное лицо партии. Ей следовало быть более чуткой, более зоркой, предвидеть его будущее.

Она ударила гнедую вожжами.

— Не были бы они нескладными... От тебя самого зависело. Узенькая тропка всегда к трясине приводит. Одумайся, пока не поздно. Мансуров тебе очень дельные вещи говорил.

Зиннат хотел что-то сказать, но не успел. Айсылу протянула ему вожжи:

— Бери-ка, джигит. Письмо своего старика прочитаю. Он ведь тоже раненый...

Она стала разворачивать письмо.

— Разве Хасби-абы ранен? Не очень тяжело?

— Нет, — ответила тихо Айсылу и задумалась. — Нет, сам он не жалуется и надежды не теряет.

— Тогда хорошо! Это большое счастье, ведь у него хорошая специальность...

Айсылу пробежала письмо глазами и стала читать вслух, опуская отдельные места:

— «...Всем родственникам привет. Я все еще лежу в госпитале. Дела мои идут прекрасно. Кто старается — тот найдет и в камень гвоздь вобьет, говорили наши деды. Правильно это. Вот это письмо я от начала до конца сам написал. Здорово написано? Кто догадается, что левой рукой?..»

Зиннат придержал лошадь и потянул Айсылу за рукав.

— Постой, Айсылу-апа, я не понял: почему левой рукой?..

Айсылу сжала в руках письмо и, отвернувшись в сторону, едва слышно ответила:

— Почему? Да ведь оторвало правую...

— Как? Подожди... я, верно, путаю что-нибудь... — Зиннат потер рукою лоб. — Ведь ты только что сказала: надежды не теряет.

— А сам ты разве не слышал? Может ли так писать человек, потерявший надежду? — И она снова прочитала из письма:

— «У меня в голове зародилась замечательная мысль. Не смогу ли я управлять комбайном одной рукой? Как ты смотришь на это? По-моему, должно получиться...»— Айсылу опустила письмо на колени и после долгого молчанья проговорила: — Умница мой! Ведь каждое его слово душу согревает. Послушай, что он еще пишет: «...У меня двенадцатилетний стаж работы, и я смогу теперь готовить молодых комбайнеров. В нашей МТС я буду очень нужным человеком!..»

Письмо Хасби потрясло Зинната. А Айсылу? Ведь она никому не рассказывала о ранении мужа. А он, оказывается, без руки. У Зинната лишь пальцы повреждены, а Хасби совсем безрукий! Какая сила в этой женщине!

Вечно заботилась о других, а свое горе упрятала поглубже. Зиннат с изумлением смотрел на худенькие руки Айсылу, на ее очень моложавое лицо. Глаза Айсылу были ясные, брови тонкие и красивые, а на лбу уже появились неглубокие, но частые морщинки, на висках — белые нити волос.

На развилке дорог у двух сосен Айсылу спрятала письмо в карман и забрала у Зинната вожжи:

— Мне надо проехать на дальний ток, а ты, наверно, домой пойдешь? Загляни завтра ко мне, мы с тобой обо всем потолкуем.

Зиннат постоял, растерянно глядя вслед быстро катившему тарантасу, и повернул в сторону деревни.

Мелкий осенний дождь, сыпавший и день и ночь, иссяк наконец, и к началу октября установилась ясная погода. Накатанные дороги заблестели, залоснились в колеях; по ним не переставая шли к Волге груженные хлебом обозы. По утрам все вокруг белело от инея, а днем пригревало солнце, и над оголенными полями летела прозрачная паутинка, цеплялась за стерню, путалась в одиноких кустарниках. Полинялое небо стояло высоко над землей, и воздух был совсем прозрачным. Теперь отчетливо видны были, особенно по утрам, самые дальние деревни, с золотыми купами деревьев, со скирдами. И рокот боевых самолетов доносился с такой звонкой силой, будто тысячи винтов буравили сухой воздух.