– Как там мои овцы? – лишь бы не молчать, спросил бредущий следом Стефан.

– Да уж, наверное, лучше нас, – буркнул в ответ Миша. – Нашли новых хозяев и жуют в тёплом сарае душистое сено.

– Повезло кому-то. Я ведь, Михай, знаешь из какой бедноты? У меня из живности всего-то и было, что приблудная собака, да курица, что у соседа украл. А тут такое богатство!

– Как пришло, так и ушло, – резонно заметил Смородин.

– Да… – согласился боцман. – Послал мне мученик Иезус отраду, да потом, наверное, нашёл бедолагу ещё беднее.

– Стой! – вдруг поднял руку Миша. – Журчит где-то рядом.

Боцман недоверчиво оглянулся по сторонам, затем нехотя возразил:

– Кажется. Возьми, Михай, правее, к тому бурелому. Час ходьбы и дойдём. Сдаётся мне, что там кедры.

Низкорослые кривые ёлки сменились стройными соснами, затем небо закрыли верхушки гигантских деревьев с запутавшимися в одно целое кронами. Но внизу идти стало легче. Снег здесь лежал местами. Жухлая трава сменилась зелёным мхом. Да и камни теперь не качались под ногами, а стояли крепко, сцепленные выползшими на поверхность корнями.

Вдруг Стефан упал на колени и торжественно поднял над головой шишку.

– А я что говорил? – радостно потряс он, прислушиваясь. – Полная! Ищи, Михай, ещё! Конец нашим мученьям. Пир я тебе обещаю!

Бросившись рыться в опавших иглах, вскоре они собрали целую гору шишек. Лузгая мелкие орехи, словно семечки, Смородин думал, что такое чувство, наверное, испытывает заблудившийся в пустыне путник, неожиданно получивший полные ладони воды. Уходить с этого места никуда не хотелось, но вдруг журчание ручья послышалось гораздо явственнее. Он встал и, вглядываясь сквозь темноту, скрытую деревьями, пошёл на звук. Постепенно мрак рассеялся, и он увидел звенящий и искрящийся в падавших лучах, вращающийся водоворотами поток воды. Ширина ручья не позволяла его перепрыгнуть. Чтобы перебраться на другую сторону, требовалось что-то, похожее на мост. И он был! Ниже по течению, между берегов, лежали два сцепленных воедино бревна.

– Стефан! – ещё не веря собственным глазам, взволнованно позвал Смородин. – Стефан, это тоже звериная?

– Люди! – обрадовался подоспевший на крик боцман. – В кедровник сюда приходят. Где-то рядом деревня!

На другой стороне оказалась отчётливо протоптанная тропа, но тянулась она не вниз, как ожидали Миша с боцманом, а вверх, снова в горы. Пропетляв между сосен, она вывела на узкую, но хорошо укатанную зимнюю дорогу.

– Да тут целый тракт! – восхищённо произнёс Стефан, разглядывая на снегу следы от саней. – Не простаивает. Смотри, лошадиный навоз ещё снегом не припорошило.

Вскоре дорога привела к одинокому двору, с домом, прилепившимся на краю обрыва. Одна его стена свисала над пропастью, словно продолжение каменной кручи, уходившей в пропасть вертикальным свесом. Дом казался небольшим, в отличие от просторного двора, с длинным навесом для привязи лошадей.

– Постоялый двор, – со знанием дела кивнул боцман.

– Постоялый двор? Это что-то вроде гостиницы у дороги?

– Для почтарей, да фельдгонцов. Но сейчас никого нет, видишь, стойла пустуют. Можно рискнуть зайти.

Во дворе, вяло шевеля граблями, работал молодой парубок в широких шароварах и лихо заломленной овечьей шапке. Увидев бредущих по дороге оборванцев, он бросил работу и, подойдя к воротам, молча наблюдал за их шатающейся походкой.

– Иезус в помощь! – выкрикнул Стефан, изобразив на заросшем щетиной лице счастливую улыбку. – Господь послал тебя, добрый человек, нам во спасение!

– Или в наказание, – недовольно проворчал работник. – Таким, как вы, здесь не рады.

– Не суди по нашему рванью! – Стефан прошмыгнул мимо него во двор и громко сглотнул, увидев сушившуюся под крышей вязанку лука. – Бывает, что и в навозе находишь талер. Крикни хозяина, вот увидишь, он нам обрадуется. Руки у нас золотые, а работать будем за еду.

– Хозяйка у нас. Тёткой Вандой зовут. Сейчас позову.

Воспользовавшись тем, что остались одни, боцман шепнул:

– Помалкивай, Михай. Как и тогда, в Дубровке, изображаем мастеровых, только теперь заблудившихся. А пахнет-то как. Не иначе, тётка Ванда к нашему приходу приготовила утку.

В ответ Миша томно вздохнул, представив потемневшую утиную тушку на вертеле. За такое он готов был батрачить до захода солнца, не разгибая спины.

Вскоре на пороге показалась хозяйка – угрюмое, топорное лицо, укутанное в цветастый шерстяной платок, волочащиеся по земле юбки да засаленная стёганная фуфайка. Чёрными усами под распухшим носом и широкой грудной костью она больше походила на гвардейца владыки Сигизмунда, чем на миловидную хозяйку постоялого двора, но, увидев её, Стефан вдруг возмущённо обернулся к Смородину.

– Нет, ну ты посмотри, какой негодяй! Тётка, говорит! – начал он уверенно грубую лесть. – А я так вижу панночку, с глазами нашей графини Кобылянской! Не глаза, а топазы! Я её видел, когда в Варне служил при российском советнике. Да где я только не служил! – не мог остановиться боцман, вдохновлённый неожиданно заурчавшим животом. – Да думал, таких глаз больше нигде не увижу. Ан нет! Вот вам, полюбуйтесь – чистая бирюза! Да как же этот молокосос такую красоту мог назвать тёткой? А, Михай? Ну не наглец ли? Пани Ванда, меня зовут Стефан! – отвесил низкий реверанс боцман. – Руки мои ценили и генералы в столице, и дворяне в Пливине. Сознаюсь, дорого с них брал! А что ж не брать, если я того стою? Но у вас я готов работать, лишь бы видеть эти глаза, да вкушать обед, приготовленный такими гладкими, как шёлк, руками.