— Ну и сучка же оказалась, — заканчивал Полда. — Пришел я домой, будто оплеванный.

Перед каждым из них стояла новая рюмка, на этот раз с ромом. Шеман встал.

— Товарищи, — сказал он, — за нашу бригаду и за Алехина.

Прозвучало это как-то уж слишком торжественно, но все они уже подвыпили и нарочитости не заметили. Павел пил редко, и всегда, когда он пил, им сначала овладевала какая-то невыразимая тоска: будто был он единственным пловцом на тонущем корабле, а тонул корабль в море песка: шум песка, вихри ветра и какое-то внезапное затишье; человек приходит и уходит, не знает — откуда, не знает — куда. Но постепенно грусть обычно спадала, его начинали больше, чем всегда, трогать житейские вещи и люди, сидящие вокруг него, — и тогда он ощущал подъем, в нем нарастал прилив дружеских чувств.

— Погоди, я тебе кое-что расскажу.

Он вспомнил, как однажды он предавался фантазиям о дельфинах и о стеклянных дворцах, и это показалось ему очень смешным:

— Страшно я любил фантазировать! Выдумывал вещи, которых никогда и не видывал.

Амадео запел — старая, вконец разбитая гитара, печальный баритон. Кто, собственно, учил его петь эти песенки, если он и отца-то своего не знал и никогда не видел земли, о которой пел.

— Не знал, зачем жить, — продолжал Павел. — Болтался по деревне да еще стрелял уток. Поэтому и выдумывал.

— А теперь знаешь, зачем жить? — спросил Алехин.

— Теперь? Теперь, конечно.

У него была жена, была своя бригада, но дело, собственно, было не в том — многого ли он достиг, — а скорее в самом времени, которое ставило перед всеми определенную цель. Каждое действие, казавшееся ему ранее бессмысленным или не имеющим со всем остальным ничего общего, сейчас было куда-то направлено. И работа, и самое обыкновенное собрание, и чтение газет, и стенгазета, и цвет рубашки, и значок на лацкане, и форма обращения к товарищу, и дружба — все это имело смысл и давало жизни новое наполнение.

— А как же я намучился из-за господа бога, — сказал Павел, — глупее ребенка был…

Его партнер на мгновение оторвался от шахматной доски— узкое интеллигентное лицо, усталые запавшие глаза; Шеман рассказывал, что, проходя ночью мимо его окон, он не раз видел в них свет — наверняка по ночам читает.

— Каждому человеку необходима в жизни уверенность — в этом разницы между людьми нет.

— Но теперь я уж никаких таких мучений не испытываю.

— Ты счастливый.

— Да, — подтвердил Павел. — Честное слово!

— Бывает, и я задумываюсь, чего все-таки мне не хватает, чтобы быть счастливым… Ладно, помолчим, давай играть.

Оба они сделали несколько быстрых ходов; один, чтоб поскорее убежать от каких-то мыслей, другой, чтоб доставить партнеру удовольствие.

— Вот встретились же мы, — сказал потом Алехин, — нашли друг друга, хорошая бригада, я только во время войны понял, что такое хорошая компания. Если уж ничего нет, если кругом горят города и люди живут как мыши и если то, чему ты вчера присягал, сегодня является ложью, то…

Над ними разносилась песня, клубился табачный дым, смех долетал изо всех углов, откуда-то из сизого тумана, время от времени появлялся официант, приносил новое пиво, Шеман тянулся к ним через весь стол: «Ваше здоровье!» Немного пены упало на черного слона, Алехин стряхнул ее на пол, как раз в это время кто-то входил, — и вдруг где-то совсем близко что-то грохнуло, казалось, земля задрожала, а потом на долю секунды воцарилась мертвая тишина. Это было падение чего-то тяжелого — не война ли? — каждый мысленно произнес молитву или проклятие; Алехин поставил фигурку на свое место, медленно повернулся к столу и посмотрел на сидящих:

— Что это?

— Видно, шахта какая провалилась.

Тишина постепенно наполнялась голосами, окликающими друг друга, и вот все выбежали на улицу; широкие ворота, деревянная будка сторожа — все покрывал туман; они снова карабкались по горам песка, потопленный во мгле свет плыл над головами, едва различались силуэты подъемных кранов — неужели это случилось именно с ними.

Потом возникли знакомые контуры и тут же все ощутили острый запах пыли. Павел с удивлением увидел — это продолжалось всего лишь мгновение, как на остановившемся кинокадре, — увидел все и всех в неподвижности: из обрушившейся стены торчала проволока, согнувшийся Алехин словно собирался пасть на колени; часть потолка продолжала висеть над землей, неестественно прогнувшись, Шеман с вытянутой вперед рукой, другая часть потолка уперлась в пол, — молчаливая группа мужчин на куче песка, как хор, собирающийся исполнить хорал, и над всем — желтый холодный туманный свет скрытой от глаз лампы.

Наконец раздался низкий голос Полды:

— Быть нам всем завтра на доске.

— О, мадонна миа!

И снова все пришло в движение — нет, это был не фильм, и даже не сон.

Вдалеке гудел паровоз и громыхал запоздавший подъемный кран, но строительство было безлюдно, только один Михал Шеман оставался здесь.

Он сидел в холодной комнате заводского комитета и пытался нарисовать плакат: «господин в цилиндре удовлетворенно улыбается при виде кучи развалин».