Надо бы сегодня поправить порог, со стены ему тихо улыбался, показывая зубы, голубой парнишка со шляпой в руке, словно в его обязанности входило каждое утро оповещать его:

Стены еще пахли сырой известкой, они жили здесь всего несколько недель, а два года провели в маленькой двенадцатиметровой мансарде, окна на железнодорожные пути, скрипели тормоза, вагоны сталкивались друг с другом, стрелочники пересвистывались, а когда в комнате гасили свет, по стенам беспрестанно мелькали огни проходящих вагонов, огни фонарей, раскачивавшихся в руках железнодорожников, и каждую минуту вспыхивали веером и снова угасали искры.

Все это не очень мешало Павлу, но Янку угнетала теснота закопченных стен и душил воздух, пропитанный сажей. Она мечтала о собственном домике, где можно было бы и поставить сервант с блестящими стеклами, и положить дорожки из узеньких лоскутков материи. Да и теперешняя жизнь все еще была далека от той, которая возникала в ее всегдашних видениях. Она представляла себе светлую канцелярию, легкие движения пальцев по клавиатуре пишущей машинки, запах духов, два кожаных кресла — на одном из них, положив ногу на ногу и с сигаретой в руках, сидела бы она, на большом столе — два телефонных аппарата. А пока приходилось работать на пыльной текстильной фабрике, старые машины непрерывно грохотали, чуть не по восьми часов в день она не слышала ни единого человеческого слова и вдыхала горячий, полный пыли и тонких волокон воздух. Ей так всегда хотелось, чтоб у нее был собственный домик, и вот наконец-то это осуществилось; домик уже был — пусть в полуразрушенном городке, чуть не на самой границе, в получасе езды автобусом от работы, без окон, но все-таки свой. От старых хозяев осталась лишь лампа, сломанная супружеская кровать да кухонные занавески с голубым пареньком; пол был прогнивший, изъеденный грибком.

Они ездили сюда почти каждый вечер; усталые после трудового дня, они снова принимались за работу; несколько раз с ними приезжали сюда и Полда, и Михал Шеман, и Амадео — все помогали им, чтобы дом, наконец, стал походить на дом.

Теперь, казалось бы, Янка должна была быть счастливее, но этого не случилось.

Он услыхал, как она шлепает босыми ногами.

— Уже встаешь?

— Надо постирать. А ты что будешь делать?

— Не знаю. Надо бы порожек поправить.

Они сидели за столом друг против друга. Несколько воскресений подряд ему пришлось провести на строительстве, а теперь, когда они наконец остались дома и должны были бы дорожить каждым часом, вдруг пропал ко всему интерес.

— У Марии из нашего цеха рак горла, — сказала она. — Это все от пыли.

Обвал стены на строительстве вывел всех из равновесия. Бригада уже привыкла к похвалам, так привыкла, что и не замечала их, но теперь, когда всех затаскали по собраниям, когда то и дело вызывали на допросы, им стало казаться, что вокруг одно непонимание и несправедливость.

— А ты знаешь, эту косую немку? У нас еще работала? Теперь уже в молочной продавщицей, я сама ее там видела.

Янка думала только о том, как бы покинуть темный гудящий цех фабрики, где жизнь нудно текла, наматываясь на тысячи деревянных веретен.

В чем бригада может быть виноватой? Каждый из них был уверен друг в друге, ошибку следует искать где-то в планах, и главное, им было непонятно, почему прошла неделя, а Алехин все еще не вернулся в бригаду; видно, все-таки произошла какая-то ошибка, значит, они обязаны выяснить это недоразумение. Наконец решение было принято, они отправились в тот длинный барак, в котором находились заводские канцелярии, пошли только втроем. У Шемана как назло в это время было важное собрание. Ни один из пошедших не был оратором, дожидались своей очереди перед многими столами, никто не мог и даже не хотел понять, в чем дело, и как вообще они могут что-либо утверждать, именно они, подозреваемые виновники катастрофы. И это ожидание, и удивление, и строгие взгляды лиц, обладающих полномочиями и не обладающих ими, живых и увековеченных, постепенно лишили их всякой уверенности.

Последние двери вели в партком.

— О, мадонна миа, пойдемте-ка лучше домой! — сказал Амадео.

— Послушаешь вас, — отвечал им секретарь, — и можно подумать, будто действительно ничего не случилось. Будто потолок вовсе и не упал, будто он все еще на месте. Разве потолки падают сами? — спросил он, но не дал им времени на ответ. — Нет, не падают! Кто-нибудь им в этом должен обязательно помочь!

…Обычно он ее утешал или доказывал, что необходимо все выдержать, прежде чем она приобретет другую квалификацию; но сегодня он молчал, и это сразу же придало Янке отваги.

— Не могу я там больше оставаться — в этом шуме и гаме, в этой пыли.

Вечером, когда мылась, она заметила, что пыль покрывала все ее тело — эти въедающиеся обрывки волокон; и все же не пыль и не шум так страшили ее, а те тысячи веретен, которые в бешеном верчении навивали на себя ее дни, ее молодость, ее любовь, ее мечты, ее свободу, лишали нежности ее кожу. Они уже утащили за собой все, осталась одна удивительная пустота, и ее не могли заполнить ни поцелуи, которыми он дарил ее время от времени, ни разговоры в набитом битком автобусе, ни участие в хоре, ни воскресная молитва.

…Тогда они пробыли там довольно долго.

— Чувство долга должно было бы у вас раньше проснуться, — кричал на них секретарь, — пока еще можно было что-то спасти. А вопрос о виновности теперь уже должны решать другие.

Он прошел мимо них, как ефрейтор, проверяющий состояние отряда после боя; потери были значительные.

— Хорошо, — допускал он, — мы, конечно, должны стоять за товарища, но кто освободил нас от нашего долга взять за горло врага? — Подтверждая свои слова жестом, он схватил сам себя за горло, и, видно, так сильно, что даже покраснел. — Разве мы можем попадаться на удочку каждому встречному подлецу? Они только и ждут, чтоб поймать нас на нашей доверчивости, они случая не упустят — мы строим годами, а взлететь на воздух все может в одну секунду, но эту секунду мы и должны предвосхитить.