Или хотя бы возможно.

Часам к восьми вечера Максим окончательно впал в такое состояние духа, когда уже нет ни страха, ни надежды, а хочется только одного — лечь и умереть. И желательно быстро.

Час назад он предпринял еще одну бесплодную попытку внести хоть малейшие изменения в текст — скорее для очистки совести, чем в надежде на успех, — но дело кончилось еще хуже. Максим потерял сознание прямо в туалете, да еще крепко приложился лбом об унитаз. Измученный организм категорически отказывался подвергать себя новым испытаниям.

Верочкина фотография окончательно превратилась в черный, глянцево поблескивающий кусок картона. Сколько Максим ни вглядывался в него, он видел только одно — бездну, из которой нет возврата. В конце концов он не выдержал, швырнул злосчастную фотографию на пол, и стекло жалобно зазвенело, словно смертельно раненное живое существо.

Теперь он просто лежал на диване, уставившись в потолок, и старательно изучал пятно причудливой формы, оставшееся от протечки в прошлом году. Казалось, что даже компьютерный монитор смотрит на него с упреком: что ж ты, мол, брат? Ничего не смог? Упустил свой последний шанс? Да, пожалуй что и упустил…

В общем, как выражался популярный литературный герой, «оставалось только одно — пропадать».

Но ведь даже это не так просто! Максим посмотрел в сторону балкона. Дверь была так соблазнительно приоткрыта, и легкий ветерок чуть колыхал тюлевую занавеску, словно фату невесты… Он встал и сделал пару шагов по направлению к этой последней, не отнятой у человека свободе. Ну, еще немножко — и все!

Под ногой хрустнул осколок стекла. Надо убрать, а то еще Малыш лапу порежет. Максим сходил за веником, аккуратно подмел осколки и выбросил в мусорное ведро вместе с поломанной рамочкой. Фотографию — или, точнее, то, что осталось от нее, — он почему-то сложил и сунул в нагрудный карман рубашки. Выбросить в мусорку просто рука не поднялась.

А тут еще и Малыш, до этого мирно спавший, разморенный долгим жарким днем, мигом напрягся и сел, навострив уши. Взгляд его как будто говорил: «Ты что это, а, хозяин? Опять за старое принимаешься?»

Максим ласково потрепал собаку по спине. Тоже вот — переживает! Ну он-то в чем виноват? И Наташку жалко… У нее, кажется, только начинает налаживаться жизнь, так зачем приносить человеку повое горе?

— Ну ладно, ладно, успокойся ты, караульная собака, — проворчал Максим, — зэков тебе охранять на Колыме, а не тут у батареи греться. Ты небось пить хочешь? Вон, язык на плечо вывалил… Пойдем, налью, чего уж там!

Пока Малыш шумно лакал воду из миски, Максим нерешительно поднял крышку и заглянул в глубокую сковородку, где исходил соком знаменитый бефстроганов. Мясо, конечно, уже остыло, но пахнет… В другое время он с удовольствием бы полсковородки срубал, а теперь — что-то и не хочется совсем.

Однако желудок при виде еды требовательно заурчал. Что ж, война войной, а обед по распорядку. Последние несколько дней поесть нормально как-то не получалось. Максим положил себе немного на тарелку (есть со сковородки он не мог органически) и присел к столу.

Ел он, не чувствуя вкуса, просто механически двигал челюстями. С таким же успехом вместо нежнейшего мяса в сметанном соусе можно было жевать кусок резины. Остатки скормил Малышу, и пес потом долго вылизывал миску, будто не веря своему счастью.

Максим не спеша, очень тщательно вымыл посуду, протер столешницу, даже полотенце кухонное, что Наташа бросила в спешке, расправил и повесил аккуратненько. Он как будто цеплялся за привычные механические действия, старался продлить их на подольше, опасаясь снова оказаться наедине с собой — и своими мыслями.

Что еще? Может, с собакой погулять? Все-таки разнообразие.

— Ну, что смотришь? Пошли, псина!

Они вышли на улицу, и душный летний вечер принял их в свои объятия. Максим почему-то смотрел на прохожих с завистью и острой тоской. Люди возвращаются домой с работы, молодежь тусуется, радуясь хорошей погоде, мамаши гуляют с детьми во дворе… Только он чувствовал себя каким-то неприкаянным, будто злая сила выбросила его из нормальной жизни, простой и естественной, со своими радостями, печалями и заботами, и поставила перед чем-то огромным и страшным, а главное — совершенно непонятным.

Против ожидания, Малыш особого энтузиазма не проявил. Напротив — все жался к ногам и заглядывал в глаза, словно старался подбодрить и утешить.

Домой Максим вернулся усталый и злой. Знакомые, привычные стены как будто надвинулись на него со всех сторон — и давили всей тяжестью. Он как раз снимал кроссовки в прихожей, когда в комнате зазвонил телефон. Максим взял трубку и сразу почувствовал, как ладонь стала потной и липкой. Хороших вестей он уже не ждал, а с плохими — и так перебор.