– Не потопишь пристань?
– спросила она Живого.

– Ну, как можно! Ведь государственное имущество...

– Ишь ты какой идейный!
– усмехнулась женщина в фуражке.
– Ну тогда посиди - я выпишу тебе путевку.

"А почему же не посидеть?
– думал радостно Фомич.
– Когда по делу, и посидеть не грех. Тут тепло и мухи не кусают". И диспетчерша ему понравилась. "Хоть и держится строго, а так на вид ничего из себя дамочка, представительная".

Потом Фомича "оформлял" председатель месткома, он же и начальник отдела кадров. И здесь Живому все понравилось. Кабинетик был хоть и маленький, но чистенький - все белилами выкрашено, везде шторки да скатерочки без помарки, видать, только из стирки. Прямо не кабинет, а лазаретик игрушечный.

Начальник отдела кадров был сутулый старичок, но все еще подвижный, в белом, хорошо отутюженном кителе и с такой же белой, словно свежевыстиранной бородкой.

"Вот бы и мне такой кителек получить, - думал Фомич, - да фуражку с крабом. Хотел бы я тогда с Мотяковым повстречаться".

Старичок завел на Фомича "дело" из картонной папки, анкету заполнил. А потом выдал Живому настоящую трудовую книжку и руку пожал.

– Желаю успешно трудиться.

Фомич совсем осмелел и спросил:

– А как насчет кителя с фуражкой? Они за казенный счет идут? Или по первому году не положено?

– У нас матросам и шкиперам обмундирование не дают.

– Ну да. И так хорошо, - согласился Фомич.

Потом чуть не вприпрыжку на склад бегал - получал цепи, причальные канаты, постель с двумя простынями, кастрюлю, чайник, котелок, миски. Целое хозяйство.

И когда наконец промычала долгожданная сирена, катер отвалил от берега и потащил на буксире дебаркадер, Живой даже перекрестился - кажется, впервые в жизни.

Пристань поставили недалеко от Кузякова яра, среди лугового раздолья. И потекла она, неторопливая, как Прокоша, спокойная шкиперская жизнь. "До зимы-то хоть душой отойду. А там видно будет", - думал Фомич.

Он не запомнил еще такого доброго, мягкого лета. Дожди шли как по заказу, затяжные и обильные с весны, но редкие грозовые в горячую сенокосную пору и в страду. Словно там на небесах появился наконец строгий разумный хозяин, которые поглядывал на землю и грозно ворчал: "Кто там волынит с уборкой? А ну-ка я его подстегну!" Залежалось сено в валках, глядишь - и туча сюда заворачивает, погромыхивает так, что земля вздрагивает. Едет турус на колесах! Но сечет дождем недолго, а только так, для острастки, чтоб лишку не спали.

Бреховские на том берегу Прокоши хорошо работали, дружно. Про них так говорили: "Эти четвертинку на пятерых выпьют и на другой день еще оставят". Народ там жил мастеровой, потомки знаменитых плотников. Артельный народ. И на трудодни хорошо получали, и зимой еще в отходе подрабатывали.

В луга выезжали они всем селом, шалаши ставили на речном берегу возле самых коровьих станов, к молоку поближе. И жили две-три недели широко, весело; на прибрежных дубках да липах висели румяные свиные окорока, в огромных черных котлах варилось сразу по полбарана, а на речном дне вдоль берега стояли, омываемые холодными родниковыми струями, цистерны с молоком. Потяни за веревку - и пей, сколько хочешь, пока спина не захолодает.

А прудковские ходили в луга пехом; пока соберутся, дойдут - солнце уже на жару гонит. Сядут полдневать - из реки кружками воду черпают да прихлебывают с хлебцем. А с другого берега бреховские кричат им, дразнят: "Э, родима, хлябай, хлябай, - вон ишо виднеется!" Рассказывали, что две прудковские бабы взяли в луга на двоих одно яйцо сырое. Сели полдневать - яйцо разбили да вылили с краю в озеро (посуды не было). Ветерок подул - яичные блестки по озеру и поплыли. Вот одна другую и подстегивает: "Родима, хлябай, хлябай, - вон ишо виднеется".

– Скаредники!
– кричат через реку и отбиваются прудковские.
– Расскажите, как четвертинку на пятерых распили?

Но разве бреховских переругаешь?

Под вечер запахи свежего бараньего супа и преющей на углях пшенной каши, плывущие с того берега, особенно тревожили Живого. И пристань его, как на грех, стояла напротив бреховского лугового стана. Случалось, правда, что и Фомича приглашали.

Как-то раз вылез напротив пристани из "газика" Петя Долгий и с минуту смотрел на пристань, прикрываясь ладонью от солнца.

– Это ты, что ли, капитанишь, Кузькин?

– Ен самый!
– крикнул Фомич.

– Плыви сюда!
– махнул рукой Петя Долгий.
– Отметим твое продвижение.

У Живого в садке плескались три подлещика, да язь, да стерлядка. Так что и он приехал не с пустыми руками.

И не раз еще победный дух от стерляжьей ухи, исходивший от пристани, забирал в плен привередливые к запахам носы бреховских кашеваров.

– Эй, рыбак! Хочешь баранины за рыбу? А? Кило на кило...
– кричали они.