Елизавета Всеволодовна быстро перекрестилась.

– Такие времена! Ты, Дина, езжай. Меня тут уже научили кой-чему, я знаю, куда прошение подавать, что в нём писать… Завтра на Лубянку пойду, соседка обещала с Павликом посидеть… Бог даст, и отпустят.

Дина упрямо покачала головой:

– Никуда не поеду. Останусь с вами. Уеду, как Варя вернётся.

– А если… – еле слышно спросила Елизавета Всеволодовна. – Боюсь даже думать! А если она не вернётся?

Дина вжала свою голову в её колени. Елизавета Всеволодовна поцеловала её волосы дрожащими губами.

– Я, если бы не Варя с Павлушей, ни минуты на этом свете после Дмитрия Павловича не осталась бы! Прожили мы с ним жизнь, любили друг друга, во всём доверяли. А теперь я говорю: «Господи, – говорю, – благодарю Тебя, что Ты его к себе отозвал!» Варвара-то в деда пошла! Норовистые! А ты уезжай. Ты себя не губи.

Дина встала с колен.

– Ну, хватит об этом, – ответила она теми словами, которыми часто отвечал ей Алексей Валерьянович. – Сказала: останусь, так, значит, останусь. Меня там шофёр внизу ждёт, мне неловко. А вечером я к вам зайду. С Илюшей и с Татой. Еды принесём. Вам хватит надолго.

Она помолчала.

– Но Татке ни слова, что я остаюсь!

– А муж-то твой как же? – всхлипнула Елизавета Всеволодовна. – Жене ведь при муже положено быть…

Дина Форгерер вспыхнула до корней волос.

– Я хотела! Вы что, не верите мне? Я хотела! Вы вот с Дмитрием Павловичем встретились, а потом всю жизнь в любви прожили! А меня как будто связали! И с самой свадьбы так было! С самого первого дня! А я его правда любила! Ну, может быть, мне так казалось… Да разве сейчас в этом дело?

Шофёр стоял рядом с машиной, курил и разговаривал с человеком, которого Дина узнала даже прежде, чем он обернулся к ней.

– Откуда вы здесь, Мясоедов?

– Смотри-ка! Фамилию вспомнили! – засмеялся Мясоедов, и красная родинка на левом его веке опустилась, как будто хотела сползти под зрачок. – А я вот стою, поджидаю знакомых!

– Меня? – презрительно спросила Дина, вынимая шпильку из густых волос и снова вкалывая её в другое место, но не замечая при этом, что одна из огромных прядей выпала, напоминая то ли пучок тёмно-жёлтых водорослей, то ли клубок змей. – И сколько же времени вы поджидали?

– Не бойтесь: не вас! – ответил Мясоедов, разглядывая её. – А вы всё такая же! Не изменились!

– Пустите меня, я хочу сесть в машину! – приказала она.

– Так что? И езжайте! – вежливо посторонился он, по-прежнему изучая её глазами. – Отыщем, когда будет нужно.

– Вы что? Тоже служите? – не выдержала она.

– А как же? – приподнял брови Мясоедов. – Нельзя не служить революции, Дина Иванна.

Она села на сиденье рядом с шофёром, откинулась, рукою в перчатке прикрыла глаза.

– Сестрице привет! – негромко сказал Мясоедов и сплюнул сквозь зубы.

«Боже мой! – с ужасом и одновременно восторгом думала она, пока машина неслась по почти пустой Плющихе. – Боже мой! Ведь я же останусь! И здесь будут все эти люди! Да, все! Мясоедов…»

Она не успела додумать того, что пришло ей в голову: навстречу ей по тротуару почти бежала взволнованная Алиса Юльевна.

– Затормозите!

Шофёр затормозил.

– Алиса! Куда вы? – Дина Форгерер высунулась из окошка.

– Иду за отцом! Няне плохо!

Дина вспомнила, что няня в последние дни ходила обвязанная тёплым платком и держалась за левый бок.

– Садитесь! – Дина, перегнувшись, открыла заднюю дверцу. – Езжайте в больницу! – приказала она шофёру. – Вы знаете адрес? Остоженка, восемь.

Шофёр с тихой яростью посмотрел, как неуклюжая, в шляпке под тёмной вуалькой, Алиса Юльевна усаживается в машину.

Дома пахло нашатырным спиртом, и Таня, бледная, с Илюшей на коленях, сидела у няниной постели и гладила её по рукаву. Няня тяжело, со свистом дышала.

Отец вымыл руки над тазиком, достал стетоскоп. Таня, Дина, Алиса Юльевна и маленький Илюша вопросительно смотрели на него. Няня приоткрыла глаза, с бессмысленным выражением обвела комнату, как будто не узнавая, где она, но тут глаза её остановились на Тане, и всё выражение их изменилось.

– Помру, – горьким шёпотом выдохнула няня. – А ты как?

Слёзы поползли по щекам, и няня высунула язык, пытаясь достать их. Лицо её странно вдруг помолодело.

– Помру, – прошептала она. – Вы меня не держите. Обузой вам буду.