ГАСТОН. Правда, ведь существует еще и благодарность. О ней-то я и забыл. (Пауза.) Обязательства, ненависть, оскорбления... Думал ли я, что именно это и есть воспоминания? (Замолкает, потом задумчиво.) Верно, я забыл еще угрызения совести. Теперь мое прошлое полностью укомплектовано. (Криво улыбается, подходит к г-же Рено.) Но видите, до чего я требовательный. Я предпочел бы какой-нибудь иной образчик с парочкой радостей. И еще, если возможно, один-другой восторженный порыв, что ли... Можете вы мне предложить что-нибудь в этом роде?

Г-ЖА РЕНО. Я тебя не понимаю, милый.

ГАСТОН. А ведь это так просто. Мне хотелось бы, чтобы вы назвали хотя бы одну мою былую радость. Ненависть, укоры совести ничего мне, в сущности, не открыли. Дайте мне радости, радости вашего сына, и я посмотрю, как они отзовутся во мне!

Г-ЖА РЕНО. О, это нетрудно. Радостей у тебя было достаточно... Тебя так забаловали!

ГАСТОН. Мне хотелось бы одну...

Г-ЖА РЕНО. Пожалуйста. Ужасно трудно вспоминать так все разом, не знаешь, что и выбрать...

ГАСТОН. Назовите первое, что придет на ум.

Г-ЖА РЕНО. Так вот, когда тебе было двенадцать...

ГАСТОН (прерывает ее). Нет, радость взрослого мужчины! Те слишком далеки.

Г-ЖА РЕНО (смущенно). Твои взрослые радости... Ты со мной не особенно ими делился. Оно и понятно, взрослый мальчик!.. Ты постоянно уходил из дому. Как все юноши... В те времена вам удержу не было... Ты бывал в барах, на бегах... Ты делил радости с приятелями, а не со мной.

ГАСТОН. Значит, вы никогда не видели меня радующимся в вашем присутствии?

Г-ЖА РЕНО. Ну как же, конечно, видела! Возьми, например, тот день, когда раздавали награды, как сейчас помню...

ГАСТОН (перебивая ее). Нет-нет, не награды! А после. Промежуток времени от той минуты, когда я распрощался со школьными учебниками, и до той, как мне дали в руки винтовку... Те несколько месяцев, которые неведомо для меня были всей моей взрослой жизнью.

Г-ЖА РЕНО. Подожди-ка, сейчас вспомню. Знаешь, ты столько выезжал... Так играл во взрослого...

ГАСТОН. Но ведь как бы восемнадцатилетний мальчик ни играл во взрослого мужчину, на самом-то деле он еще ребенок! Неужели же ни разу не прорвало в ванной трубу, так что никто не мог остановить воду, неужели кухарка ни разу не исковеркала какое-нибудь слово, неужели нам ни разу не попался в трамвае кондуктор с уморительной физиономией?.. И я не смеялся в вашем присутствии... Не радовался какому-нибудь подарку, лучу солнца... Я не требую от вас особых, необузданных радостей... просто маленькую простую радость. Уж не был ли я мрачным неврастеником?

Г-ЖА РЕНО (вдруг смутившись). Я вот что тебе скажу, Жак, миленький... Мне хотелось объяснить это позднее, не спеша... В то время мы были с тобой не в особенно хороших отношениях... О, простое ребячество! Не сомневаюсь, что задним числом тебе все это покажется куда серьезнее, чем было на самом деле. Короче, именно в этот промежуток времени - между коллежем и фронтом - мы с тобой вообще не разговаривали.

ГАСТОН. А-а!

Г-ЖА РЕНО. Да. Из-за пустяков, поверь!

ГАСТОН. И... наша ссора длилась долго?..

Г-ЖА РЕНО. Почти год.

ГАСТОН. А, черт! Ну и выдержка же у нас с вами была! А кто начал первым?

Г-ЖА РЕНО (после еле заметного колебания). Пожалуй, что я... Но ты был всему причиной. Ты упрямился глупейшим образом.

ГАСТОН. В чем же выражалось упрямство юноши, если вы вынуждены были не разговаривать целый год с родным сыном?

Г-ЖА РЕНО. Ты не желал ничего сделать, чтобы покончить с этим положением. Ничего!

ГАСТОН. Но когда я уезжал на фронт, мы все-таки помирились? Ведь не отпустили же вы меня из дома не поцеловав?

Г-ЖА РЕНО (помолчав, решительно). Отпустила. (Замолкает, потом быстро.) И это твоя вина, в тот день я тоже тебя ждала у себя в комнате. А ты ждал в своей. Ты хотел, чтобы я сделала первый шаг, я, мать!.. А ведь ты меня сильно оскорбил. Все попытки посторонних примирить нас ни к чему не привели. Ничто тебя не могло убедить. Ничто. И ты уехал на фронт...