ВАЛЕНТИНА (дождавшись ухода свекрови, выступает вперед). Вот вы сказали, что вы никого не любили. Откуда вы это знаете, вы, который вообще ничего не знает?

ГАСТОН (меряет ее взглядом). И вы тоже убирайтесь!

ВАЛЕНТИНА. На каком основании вы разговариваете со мной таким тоном? Что с вами?

ГАСТОН (кричит). Убирайтесь! Я не Жак Рено.

ВАЛЕНТИНА. Вы кричите так, словно вам страшно.

ГАСТОН. Отчасти и поэтому,

ВАЛЕНТИНА. Страх - это еще полбеды. Тень юного Жака - страшная тень, ее опасно даже примерить, но откуда ненависть и ко мне тоже?

ГАСТОН. Мне противно, что вы пришли сюда любезничать со мной, ведь вы все время, как только я появился в доме, не перестаете со мной любезничать. Вы были его любовницей.

ВАЛЕНТИНА. Кто посмел вам это сказать?

ГАСТОН. Ваш муж.

Пауза.

ВАЛЕНТИНА. Предположим, вы мой любовник, я нашла вас и снова хочу быть с вами... Неужели же вы действительно такой чудак, что вам это кажется гадким?

ГАСТОН. Вы разговариваете со мной, как с дунайским крестьянином2. Впрочем, странный это был Дунай, черные воды, безымянные берега... Я человек не первой молодости, но я только что вылупился на свет божий. Может быть, в конце концов, и не так уж плохо отнять жену у родного брата, у брата, который вас любил, делал вам добро?

ВАЛЕНТИНА (вполголоса). Когда мы познакомились на каникулах в Динаре, я играла в теннис, плавала гораздо чаще с вами, чем с вашим братом... В горы лазила чаще тоже с вами... И с вами, с вами одним я тогда целовалась. Потом пришла к вам домой на вечеринку, и ваш брат полюбил меня, но ведь я-то пришла, чтобы повидать вас.

ГАСТОН. И все-таки вышли замуж за него?

ВАЛЕНТИНА. Вы были тогда совсем мальчишкой. А я сирота, младшая в семье, бесприданница, жила у тетки-благодетельницы и уже дорого поплатилась за отказы ее кандидатам. Так неужели я должна была продать себя другому, а не ему, благодаря которому я могла стать ближе к вам?

ГАСТОН. На такие вопросы дает ответ специальный раздел в дамских журналах.

ВАЛЕНТИНА. Как только мы вернулись из свадебного путешествия, я стала вашей любовницей.

ГАСТОН. Мы все же немного подождали.

ВАЛЕНТИНА. Немного? Целых два месяца, два страшных месяца. Потом в нашем распоряжении было три полных года, потому что сразу же началась война и Жоржа призвали четвертого августа... А потом, семнадцать лет, Жак!.. (Кладет ладонь ему на руку.)

ГАСТОН (отшатывается). Я не Жак Рено.

ВАЛЕНТИНА. И все же... Дайте мне наглядеться хотя бы на призрак единственного человека, которого я любила. (Улыбается.) Ага, скривил губы! (Глядит ему в лицо, он смущен.) Значит, ничто во мне, ни взгляд, ни голос, ни... неужели ничто не находит даже слабого отзвука в вашем запасе прошлого?

ГАСТОН. Ничто.

ВАЛЕНТИНА. Не будьте же так жестоки, даже если ваш Дунай - Стикс! Поймите вы, как важно для любящей женщины после бесконечно долгой разлуки найти если не своего бывшего любовника, то хоть его призрак, подобный ему даже в пустяках, вплоть до манеры кривить губы.

ГАСТОН. Возможно, я призрак, с точностью воспроизводящий Жака Рено, но я не Жак Рено.

ВАЛЕНТИНА. Приглядитесь ко мне.

ГАСТОН. Я и приглядываюсь. Вы очаровательны, но увы!
– я не Жак Рено.

ВАЛЕНТИНА. Итак, вы уверены, что я для вас ничто?

ГАСТОН. Ничто.

ВАЛЕНТИНА. Значит, к вам никогда не вернется память.

ГАСТОН. Я этого и сам, пожалуй, хочу. (Пауза; вдруг тревожно.) А почему ко мне никогда не вернется память?

ВАЛЕНТИНА. Потому что вы не помните даже тех, кого видели всего два года назад.

ГАСТОН. Два года?

ВАЛЕНТИНА. А белошвейка, белошвейка, заменявшая вашу приютскую...

ГАСТОН. Белошвейка? (Пауза. Потом вдруг.) А кто вам рассказал?

ВАЛЕНТИНА. Никто не рассказывал. Я заменила вашу белошвейку - надо сказать, что действовала я с одобрения свекрови, - для того, чтобы без помех общаться с вами. Посмотрите же на меня хорошенько, вы, человек без памяти...