Шрифт:
Г-н Анри (подходит к Орфею). Ты выслушал своего отца, Орфей? Отцов всегда надо слушать. Отцы всегда правы. Орфей поднимает глаза, смотрит на него.
(Улыбается, тихо.) Даже глупые, Орфей. Так уж устроена жизнь, что глупые отцы знают о ней столько же, а порой даже больше, чем умные. Жизнь не нуждается в умниках. Даже наоборот, именно умники больше всего мешают ее победному шествию.
Орфей (шепчет). Жизнь...
Г-н Анри. Не суди о ней плохо. Вчера вечером ты защищал ее.
Орфей. Вчера, как это давно!
Г-н Анри (тихо). Ведь я говорил, что жизнь заставит тебя потерять Эвридику.
Орфей. Не обвиняйте жизнь... «Жизнь», что это, в сущности, значит? Это я, я сам.
Г-н Анри (улыбаясь). Ты сам. Экая гордыня.
Орфей. Да-да... именно моя гордость.
Г-н Анри. Твоя гордость! Вот как, бедный мой человечек! Ты хочешь, чтобы и гордость тоже принадлежала тебе? Твоя любовь, твоя гордость, а теперь, конечно, твое отчаяние. Чуть что, вас так и тянет к притяжательному местоимению! Удивительное дело! Почему не сказать тогда - мой кислород, мой азот! Надо говорить - Гордость, Любовь, Отчаяние. Это названия рек, бедный мой человечек. От них отделяется ручеек и орошает тебя, так же как тысячи других людей. Вот и все. Река Гордость не принадлежит тебе.
Орфей. Так же как река Ревность, я знаю. И горе, которое затопило меня, вытекает, разумеется, из той же самой реки Горе, которая затопляет в эту минуту миллионы других людей. Та же ледяная вода, тот же безымянный поток, ну и что же? Я не из числа тех, кто утешает себя в несчастье словами «такова жизнь». Чем, по-вашему, поможет мне сознание, что жизнь такова?.. Что одновременно со мной растоптаны еще миллионы песчинок?
Г-н Анри. Как говорится, это твои братья.
Орфей. Я их всех ненавижу, всех до одного... Пусть не пытаются впредь меня растрогать, пусть не изображают толпу, как мою страждущую сестру. Человек одинок. Ужасно одинок. И это единственная неоспоримая вещь.
Г-н Анри (склоняется к нему). Но ты одинок потому, что потерял Эвридику. А хочешь знать, что припасла для тебя жизнь, твоя обожаемая жизнь? В один прекрасный день ты почувствовал бы себя одиноким рядом с живой Эвридикой.
Орфей. Нет.
Г-н Анри. Да. Сегодня или завтра, через год, через пять лет, через десять лет, если тебе угодно - может быть, все еще продолжая ее любить, ты заметил бы, что не желаешь больше Эвридики и что Эвридика не желает больше тебя.
Орфей. Нет.
Г-н Анри. Да. Именно так глупо все получилось бы. Ты стал бы мсье Орфеем, обманывающим Эвридику.
Орфей (кричит). Никогда!
Г-н Анри. Для кого ты так громко кричишь, для меня или для себя? Допустим, если тебе это больше нравится, ты стал бы мсье Орфеем, желающим обмануть Эвридику; не знаю, что лучше.
Орфей. Я всегда был бы ей верен.
Г-н Анри. Возможно, довольно долгое время. Бросая при этом боязливые взгляды на других женщин. И медленная, но неумолимая ненависть выросла бы между вами из-за всех тех девушек, к которым ты не решался подойти ради нее...
Орфей. Неправда.
Г-н Анри. Правда. И так до того дня, когда одна из этих девушек прошла бы перед тобой, юная и крепкая - ни следа печали, ни следа мысли, - совсем новая женщина для сломленного усталостью Орфея. Ты увидел бы тогда, что смерть, измена, ложь - вещи самые заурядные, несправедливость называется иначе, верность выглядит по-другому.
Орфей. Нет. Я закрыл бы глаза. Я бежал бы.
Г-н Анри. В первый раз, может быть. Ты еще некоторое время шел бы рядом с Эвридикой, но шел как человек, мечтающий, чтобы его собака потерялась на улице. А в сотый раз, Орфей!.. (Делает выразительный жест.) Впрочем, может быть, Эвридика первая оставила бы тебя...
Орфей (на этот раз жалобно). Нет.
Г-н Анри. Почему - нет? Потому что вчера она тебя любила? Пташка, способная упорхнуть, сама не зная почему, даже если это грозит ей смертью.