— Но ведь выяснилось же, что Володя совсем не такой, как ты думал! — сознавая, что и теперь не может убедить отца, с отчаянием крикнула Валя.

— Он не пара тебе.

— Но почему, почему?!

Кудрявцев медленно провел рукой по лбу, вытирая выступивший пот. Его рука дрожала, и Вале стало очень жалко отца. Она подумала, что готова сделать для него все, все, что угодно, только бы избавить его от страданий!

Все, но только не это. Этого она сделать не может.

— Нам надо что-то решить, Валюша, — услышала она глухой голос отца. — Ты мучаешь и себя и меня. Раньше ты всегда доверяла мне. Неужели ты не можешь разговаривать со мной так же, как раньше?

Валя медленно покачала головой:

— Я разговариваю с тобой, как всегда. Но ты не хочешь меня понять. Все очень просто. Человек, которого я люблю, попал в беду. С ним случилось несчастье. Разве я не обязана помочь ему?

— Хорошо! — Кудрявцев с трудом сохранял самообладание. — Теперь послушай меня. Я старый человек. Конец моей жизни не сладок. Я никогда не говорил с тобой на эту тему, но уверен… ты все понимаешь. У меня есть только ты, моя дочь. Единственный родной человек на свете. Я понимаю: жизнь есть жизнь. Если бы ты полюбила достойного человека и уехала с ним на два или на три года, клянусь, я никогда не помешал бы твоему счастью… Но почему, — продолжал он, стараясь вложить в свои слова всю силу убеждения, — когда я вижу, что ты делаешь ложный, губительный шаг, почему я должен потворствовать тебе? Стоять и спокойно смотреть, как ты уходишь к нему… к этому… — Он махнул рукой.

— Но я люблю его! Понимаешь, люблю! — воскликнула Валя.

— Давай говорить, как разумные люди, — стараясь успокоиться, сказал Кудрявцев. — Хорошо. Допустим, ты действительно любишь его. Но какие у тебя доказательства, что и он любит тебя так же безоглядно? Я готов согласиться, ему лестно, что такая девушка, как ты, проявляет к нему внимание. Лестно, но и только!

Он умолк, с тревожным ожиданием вглядываясь в лицо Вали, стараясь угадать, какое впечатление произвели на нее его слова.

— Мне больно слушать тебя, папа, — сказала Валя. — Мне очень хочется тебя успокоить: я вижу, что причиняю тебе много горя. Но… я люблю его. Тебя, наверное, раздражает, что я все время повторяю одно и то же, но… я просто не могу сказать ничего другого.

— Любят за что-то! Понимаешь, за что-то! — крикнул Кудрявцев.

— Разве? — тихо спросила Валя. — Нет, папа. Ты не прав. Когда любишь, то не думаешь, «за что». Любовь не подсчет человеческих качеств. Не арифметика. Нет, не арифметика, — убежденно повторила она.

— А любовь к отцу, — с горечью воскликнул Кудрявцев, — это арифметика? Почему ты не хочешь понять меня? Если не умом, то хоть сердцем?

Валя молчала.

— Ты знаешь, — решительно произнес Кудрявцев, — я не любитель мелодрам. Но теперь я должен спросить тебя прямо и без лишних слов: я или он?

— Нет, — ответила Валя, — ты не можешь требовать от меня…

— Могу! Все мои доводы исчерпаны! Отвечай!

— Я не могу отказаться от него, — сказала Валя, — не могу предать его… Не могу.

— Тогда у меня нет другого выхода, — теряя остатки самообладания, сказал Кудрявцев. — Я не могу запереть тебя дома, как десятилетнюю девчонку. Не могу контролировать каждый твой шаг. Но пока ты живешь со мной, я запрещаю тебе предпринимать что-либо, связанное с этим Харламовым. Ты меня поняла? Запрещаю! Если ты меня не послушаешься, я приму меры. Понимаешь? Приму меры!

Николай Константинович повернулся, вышел и с шумом захлопнул за собой дверь.

Он остался один в большой комнате, которая когда-то служила спальней ему и его покойной жене. Теперь здесь была и столовая, и его, Кудрявцева, кабинет. Тут же он спал, на просторной, ненужно широкой кровати.

Ему почему-то вспомнилось, как он, стараясь не разбудить жену, тихо и поспешно вставал, когда в соседней комнате начинала плакать маленькая Валя. Взгляд его скользнул по телефону, стоявшему на письменном столе, теперь он почти всегда молчал, по шахматной доске, покрытой пылью. «Все в прошлом», — с горечью подумал он.

Все, кроме одного: кроме Вали. Мысль о Вале тотчас причинила ему острую, почти непереносимую боль. Что же делать, как поступить? Никто не может подсказать ему, как поступить. Никто и ничто. Ни телефон, ни шахматы, ни книги, к которым он так редко прикасался.

«Что же мне делать, что делать?» — мучительно спрашивал себя Кудрявцев.

Дверь открылась, и Валя увидела Митрохина. Он был без очков и подслеповато всматривался в позднюю посетительницу, видимо не узнавая ее.

— Это я, Валя. Валя Кудрявцева… Помните? Тогда, на улице, после суда…

Митрохин прищурился и сказал со знакомой веселой усмешкой:

— A-а, Валя! Та самая Валя, которая любит кричать в суде!

— Извините, что так поздно, — смущенно сказала Валя, — но я сегодня уже три раза была у вас. Все не заставала. Вы простите… Адрес еле узнала. В суде не хотели давать…