— Этот вопрос тебе бы следовало поднять со своими друзьями в Риме. — Старик священник вздохнул.

Тим не знал, как отнестись к этому пожеланию. Знает ли он о том, в каких высоких сферах Тим в последнее время вращался? Скорее всего нет. Просто он выплескивает свою досаду в связи с надвигающимся опустением прихода по сравнению с тем, что было когда-то.

— Тебя, разумеется, ждет комната в пастырском доме, — продолжал Ханрэхан. — Надеюсь, ты меня простишь? Я поступил как эгоист.

— Не понимаю.

— У меня три года назад умерла мать.

— Мне жаль, — тихо сказал Тим.

— Ну, ей было целых девяносто три года. К тому же она в последние годы почти оглохла, так что, я считаю, ей будет лучше там, где она сможет слышать пение ангелов. Сам я по-прежнему живу в той же квартире и взял на себя смелость подготовить одну спальню к твоему приезду. Честно тебе скажу, парень, я буду счастлив, если ты составишь мне компанию.

— Конечно, отец мой, — ответил Тим.

Носильщик, загрузивший багаж Тима в старенький «Пинто» Ханрэхана, отказался от чаевых и только попросил двоих священников помолиться за его жену, чтобы на этот раз она разродилась мальчиком.

Через несколько минут, когда они въехали на скоростную трассу Бруклин — Куинс, пожилой священник сказал:

— Господи, как я рад, что хоть какое-то время поживу с тобой.

— Надеюсь, вы не умирать собрались? — пошутил Тим.

— Нет, пока еще нет. Просто, насколько я слышал… — Немного помявшись, он закончил: — Тебя не собираются долго держать в Бруклине.

— Bend'igame, Padre. Не pecado. Hace dos semanas que no he confesado [72] .

Сидеть в исповедальне по ту сторону перегородки и исполнять роль пастора оказалось нелегко. В глубине души Тим все еще не считал себя достойным этой роли, особенно в части отпущения грехов.

Сейчас из-за резной ширмы ему признавался в супружеской неверности молодой муж.

— Отец мой, я не смог сдержаться, — оправдывался он. — Эта женщина… Мы с ней вместе работаем… Она меня все время дразнит…

Несчастный тяжко вздохнул.

— Нет, я сам себя обманываю. Я испытывал к ней физическое влечение. Я просто не смог держать себя в руках. — Он тихонько всхлипнул. — Боже, простишь ли Ты меня когда-нибудь за то, что я сделал?

Затем настал момент, когда Тим должен был наставить грешника на путь истинный, сделать ему внушение относительно заповедей Божьих и назначить кару во искупление грехов. Он чувствовал себя полным лицемером.

— Сын мой, бывают ситуации, когда Господь специально расставляет на нашем пути всевозможные искушения, тем самым испытывая нашу верность Ему. И в такие моменты мы должны быть сильными и доказывать глубину нашей веры.

С помощью Рикардо Диаса Тим освоил мессу на испанском языке и целиком погрузился в свои пастырские обязанности. Случались дни, когда он оставался в церкви до ночи. И кто бы мог подумать, что отец Тимоти просто боится ходить по улицам днем — чтобы не столкнуться с кем-нибудь, кто может вызвать в его памяти воспоминания о Деборе Луриа.

Наконец напряжение достигло крайней точки. Он решил проявить инициативу и навести справки, чтобы утолить терзающее его любопытство.

Для своего плана он выбрал дождливый воскресный день. Это было удобно, поскольку черный плащ и шляпа, надетые в качестве защиты от дождя поверх сутаны с белым воротничком, делали его менее заметным в еврейском квартале.

Он вымок насквозь. Из-за сильного ветра прохожие больше обращали внимания на свои зонты, чем на незнакомца в черном.

Первым делом он направился в синагогу. Она стояла на прежнем месте, хотя золотые еврейские буквы над входом немного облупились, а само здание будто осело от старости.

Отсюда было всего несколько десятков метров до того места, где когда-то, в прошлой жизни, предпраздничными вечерами он гасил огни в домах благочестивых евреев…

И познакомился с благочестивой еврейской девочкой…

Он пошел дальше, хотя с каждым шагом ноги слушались его все меньше. Наконец он добрел до дома рава Моисея Луриа и остановился. Он обвел глазами дом, взглянул на некогда выбитое им окно. Как давно это было? Сто лет назад?

Какой-то седовласый старик обратил внимание на незнакомца, неподвижно стоящего перед домом раввина. Врожденная боязнь чужаков пробудила в нем бдительность.

— Прошу меня извинить, мистер. Могу я вам чем-нибудь помочь? — поинтересовался он.

К облегчению старика, незнакомец ответил на идише:

— Я только хотел узнать: здесь по-прежнему живет зильцский рав?

— Конечно, кто же еще? А вы что, с луны свалились?

— И как себя чувствует ребе?

— Хорошо, как еще ему себя чувствовать? — удивился старик. — У рава Саула отменное здоровье — да сохранит его Господь от злого глаза.

— Рава Саула? — растерялся Тим. — А разве зильцский рав — не раввин Моисей?