Он еще раз глотнул, под воздействием алкоголя давая волю эмоциям. Он не сразу понял, что плачет.

И тут, стиснув зубы, Тим простонал:

— Будь ты проклята, Дебора! Он не может дать тебе и половины моей любви!

Тим не осмеливался звонить из конторы прихода. И даже из дома отца Ханрэхана, поскольку сестра Элеонора, многие годы ведавшая его хозяйством, в любую минуту могла войти.

Чувствуя себя виноватым, он купил в киоске номер «Тэблет» и расплатился пятидолларовой купюрой, попросив продавца дать ему сдачу серебром.

— Что, отец мой, в игральные автоматы собрались?

— Угадали, мистер О’Рейли.

Да, даже ближайшим телефонным автоматом не воспользуешься — того и гляди, попадешься на глаза кому-нибудь из прихожан.

В отчаянии он доехал на метро до Фултон-стрит, нашел там офисное здание с установленными возле него таксофонами и вошел в будку, так чтобы его было не видно и не слышно.

— Алло, Тим? Рад тебя слышать.

— Спасибо, Ваше Преосвященство, что нашли время ответить на мой звонок.

— Что за глупости, Тим! Ты же знаешь, я всегда рад с тобой поговорить. Вообще-то, должен сказать, это телепатия: я как раз собирался тебе позвонить. Что у тебя случилось?

— Ваше Преосвященство, — начал Тим, — я… Это очень трудно объяснить…

— Тим, не нравится мне твое настроение. Надеюсь, ты не растерял… веры? Здесь, в Бостоне, священники разбегаются так, будто в соборе пожар.

— Нет, нет, — поспешил заверить Тим. — Но я не могу вам объяснить всего по телефону. Можно мне приехать и поговорить с вами лично?

— Конечно. Завтра же с утра выделю тебе время, если ты сам к этому времени успеешь.

— Благодарю вас, Ваше Преосвященство.

Тим облегченно вздохнул.

Резиденция кардинала находилась в Брайтоне на холме. По римским меркам, ее едва ли можно было назвать грандиозной, но в сравнении с царившей прежде пуританской атмосферой она выглядела даже роскошной.

Тим нервно ждал на скамье в конце длинного коридора с мраморным полом. Прошло минут десять, прежде чем распахнулись высокие двери красного дерева и секретарь кардинала, смуглый широкоплечий кубинец, жестом пригласил посетителя войти. Неожиданно за его спиной возникла солидная фигура самого Малрони. Он от дверей окликнул Тимоти:

— Входи, мой мальчик! Добро пожаловать в край бобов, трески и «Ред Сокс».

Он обнял Тима за плечи и повел в уютный небольшой кабинет, оглядываясь на священника-кубинца.

— Отец Хименес принесет нам чаю, а мы пока можем начать. Я бы пригласил тебя на ленч, но мне предстоит обед с ректоратом богословского факультета Бостонского колледжа, на котором я должен буду отстаивать свои позиции в ответ на их вымогательства. Я подумал, лучше я избавлю тебя от этого бремени, пока сам кардиналом не станешь.

Его Преосвященство откинулся на спинку кожаного кресла, почти такого же красного цвета, как его мантия, и сказал:

— Так, так, мой мальчик, впервые вижу тебя в таком мрачном настроении. Что-то тебя тревожит. Рассказывай, что случилось.

Накануне Тим всю ночь провел в раздумьях, какой придумать предлог, какую сочинить историю, и, конечно, если понадобится, то и солгать, чтобы только уговорить кардинала перевести его из Бруклина.

— Занятно, Тим, — заметил Малрони. — Помню тебя еще розовощеким семинаристом. Потом ты стал ученым священнослужителем в Риме, но меня всегда поражало, что ты нисколько не меняешься внешне. А сейчас я вижу на твоем лице тень. Из чего заключаю, что ты в тяжелом кризисе. И, что бы ты мне ни говорил давеча по телефону, миссия пастора тебя вдруг разочаровала. Я прав?

— Нет, Ваше Преосвященство, — выпалил Тим, — ни в коей мере. Просто…

Он никак не мог договорить эту фразу, но вдруг принял для себя решение, что, несмотря на риск, сказать правду будет лучше всего.

— Дело в женщине…

Прелат закрыл лицо руками и невнятно произнес:

— Отец Небесный, так я и знал!

— Нет, вы не так поняли, — перебил Тим. — Я хочу сказать — была одна женщина… Она жила в моем приходе…

— И?

— Но это было задолго до моего посвящения в сан, — с жаром сказал Тим. — Я тогда был в семинарии и… да, Ваше Преосвященство, я с нею согрешил. — Он чуть помолчал и добавил: — Я тогда любил ее всем сердцем.

Кардинал вскинулся:

— А теперь?

— А теперь я снова там, где могу ее увидеть. Это невыносимо…

— Она замужем? — перебил прелат.

Тим кивнул.

— И я наверняка знаю, что у нее есть ребенок, по крайней мере один.

— Так, хорошо. Ты с ней говорил?

— Нет, я ее видел только издали. Но от этого у меня…

— Болезненные воспоминания? — допытывался прелат. В голосе его слышалось сочувствие.

— Да, именно. Боюсь, я больше не могу оставаться в Сент-Грегори, иначе я просто сойду с ума.