Тим потихоньку повел приятеля к выходу. Выведя на воздух, он помог ему найти такси и, усадив в машину, убежденно сказал:

— Послушай, Каванаг, если то, что ты мне сейчас говорил, не пустая болтовня, я тобой восхищаюсь. Правда!

Джордж вскинулся и пьяным голосом спросил:

— Ты что, Хоган, серьезно?

— Я завидую, что у тебя такое сердце, — с чувством произнес Тим.

— Не верю. Зато я завидую твоей голове! Спокойной ночи, монсеньор.

С этими словами Каванаг закрыл окно и сделал шоферу знак трогаться.

Когда Тимоти вернулся в дом, к нему подошел сам хозяин.

— Любезный Тимотео, — обратился посол Орсино по-итальянски. — Я вас повсюду ищу!

— Я очень рад снова вас видеть. Как поживает ваша сестра?

— Цветет, как всегда. Вам от нее горячий привет. Но я бы хотел побеседовать с вами без этого скопления народа. Могу я вас пригласить завтра позавтракать со мной?

— В любое удобное для вас время.

— Отлично. За вами заедет мой шофер без четверти восемь. Доброй ночи.

Утро выдалось необычайно солнечное и теплое. Стол с изысканными яствами был накрыт на террасе резиденции посла. На почтительном расстоянии стоял навытяжку дворецкий в белых перчатках. Не считая его, их было только двое — Тим и брат княгини.

— Пожалуйста, Тим, зовите меня Джанни, — попросил дипломат. — Наслышан, наслышан о ваших достижениях в Бостоне. Вы, судя по всему, в равной мере искушены и в Священном Писании, и в бухгалтерском учете.

Тим невольно улыбнулся.

— Вообще-то, это оказалось на удивление благодарным занятием. Признательность всех, кому мы помогаем…

— А сан? Вам разве не щекочет слух само обращение «монсеньор»? — Видя его колебания, Орсино попытался вызвать Тима на откровение: — Легкое тщеславие грехом не является. Готов сознаться: при всех моих титулах и званиях каждый новый чин доставляет мне подлинную радость.

Подобное ребячество вызвало у Тима улыбку.

— А вы эти почести больше чем заслужили, смею вас заверить, мой друг. Скажу, что на моем столе лежит прошение кардинала Малрони о вашем повышении… — Он понизил голос, а затем с деланным безразличием произнес: — Но нет! Мы слишком высоко вас ценим, мой мальчик, чтобы позволить чахнуть в Бостоне даже на посту помощника епископа! Вы нужны в Риме.

От одного упоминания о любимом городе у Тима заныло сердце.

— А чем я там буду заниматься? — спросил он, стараясь не показать волнения.

— Ну, боюсь, это будет нечто потруднее перевода латинской корреспонденции. Я убедил Его Святейшество, что в вашем сердце достаточно асбеста, чтобы стать посредником между огнем и жаровней. — Он улыбнулся. — Я красиво выразился по-английски?

— Да… Джанни, — ответил Тим, изумленный тем, что его имя звучало в разговоре не с кем иным, как с самим папой.

Орсино отхлебнул кофе, вытер губы и, нагнувшись вперед, пристально посмотрел на Тима.

— Жаровней я называю Южную Америку, Тимотео, — доверительно поведал он. — Никто лучше меня не знает, сколь плачевны наши дела в этой части света. А «огонь» — это, боюсь, кардинал Франц фон Якоб, официально — архиепископ Гамбургский. Вам, конечно, известно, какой пост он занимает сейчас?

— Да, — ответил Тим, — он префект Конгрегации вероучения.

— Знакомы с ним? — спросил Орсино.

— Я, к сожалению, не вращаюсь в столь высоких кругах, — ответил Тим.

— На самом деле очень даже вращаетесь! — Посол улыбнулся. — Я видел его на вашей защите, хотя он остался верен себе и на банкет к моей сестре не пришел. Между нами говоря, он невероятный человек! Но у него и миссия невероятная. Наверное, только пруссак мог взяться за дело просвещения в африканских епархиях, где месса исполняется под звуки тамтамов и единственной уступкой целибату является то, что местные пастыри живут отдельно от своих жен и детей. Надо ли говорить, — добавил Орсино, — что фон Якоб правит железной рукой.

— Это разумно, — усмехнулся Тим. — Священная конгрегация имеет давнюю историю. В особенности — под ее прежним названием. Святой инквизиции.

— Можешь мне поверить, Тимотео, что по сравнению с Южной Америкой Африка — детские игрушки. Я лично могу это засвидетельствовать. Иезуиты вдалбливают верующим неприемлемые для них воззрения. Все это «окультуривание» — полнейший бред. Можно сказать наверняка, что церковные песнопения там будут звучать в ритме танго. Если нам не удастся взять этих революционеров под контроль, святой отец будет вынужден распустить Общество Иисуса, как в свое время — Климент XIV. Мой мальчик, это война!