Шрифт:
В тот день слежку я срубил сразу… но дело обыденное, мало ли кто и за кем следит. План, видимо, был простой – они знали, где я снимаю квартиру, и намеревались «принять» меня во дворе. Не просекли только одного – первой же ночью я установил на балконе дешевую веб-камеру, которую вывел в сеть. Теперь, перед тем как заходить во двор, я смотрел, что там происходит, на дешевом смартфоне.
Джип и большой фургон. Значит, принимать будут.
С топтуном я разобрался просто, тем более что он не слишком профессиональным был. Там тропка есть, я по ней пошел. Вдвоем-втроем, по ней вести человека не будешь, вот он потопал за мной – один. На середине я развернулся и бросился на него со всех ног. Конечно, был риск, но небольшой. Если приказывают следить, то человек психологически не готов убивать или избивать объект наблюдения. И никто не ждет, что объект наблюдения, который теоретически не знает о вашем существовании, вдруг бросится на вас.
Топтун попытался ударить, но я ушел под удар, попал ему в солнечное, потом – коленом по яйцам, потом – по голове. Он потерял сознание, я перебросил его через забор – там непонятно что было, но тихо и поговорить можно. База какая-то. Перепрыгнул сам, наскоро обыскал. Два пистолета, легальный травмат и нелегальный для Украины «ПМ». Запасных обойм нет ни для того, ни для другого. Довольно дорогой смартфон с функцией эмулятора рации и гарнитурой – понятно, для чего. Бумажник, в нем бабки, немного, но все же, справка об освобождении, новенькая пластиковая ксива…
Я проверил пистолет, похлопал топтуна по щекам.
– Просыпайся, козлина!
Приходить в себя и видеть направленный тебе в лицо пистолетный ствол – не лучший из возможных вариантов.
– Давай, соображай. Давно откинулся?
Топтун облизнул губы.
– Тебе-то чо?
– Через плечо. Ты за кем топчешь, козел?
– За кем сказали, за тем и топчу. Мое дело малое.
– Кто сказал?
…
Я взвел курок «макарова».
– Шевелев.
– Кто такой?
– Начальник мой.
– В БОГе?
– Да.
Пластиковая ксива – это и есть карточка частного охранника. И карточка эта совсем новая…
– Отсюда родом? Местный?
– Не… Черкассы.
В общем-то, понятно. Я сразу заметил – немного неуверенно идет. Днепр – чужой для него город.
– Сидел за что?
– Повесили на меня все. Сам не знаешь, как бывает?
Знаю. Сначала воруют все, и начальство в первую очередь, а потом надо кого-то сдать. И сдают, все вешают, что было и что не было. Козел отпущения.
– Девяносто первая ИТК? [47]
Мужик кивнул.
– Тут как оказался? Условно-досрочно выкинули?
Мужик посмотрел на ствол, потом на меня.
– Как-как. Построили, спросили – кто за Едыну…
Весело.
– Сюда сам придумал, или?..
– Или. Выкупали нас. Все равно идти некуда, а тут работа.
– По мне какие указания были?
– Следить. Нам не говорят.
Я встал.
– Не убивал бы ты меня, – попросил мужик, – коллеги ведь. Мало ли как придется встретиться…
47
Девяносто первая ИТК – единственная в Украине спецзона для бывших сотрудников милиции.
– Штаны снимай – сказал я, – коллега, б…
Мужик исполнил приказ.
– Давай сюда. И трусы тоже.
Мужик побледнел.
– Ты что, п… р?
– Давай, давай…
Мужик снял трусы, перебросил мне.
– Бывай. Коллега…
Трусы и штаны я выбросил в первый попавшийся мусорный бак. Посмотрим, как этот козел выкрутится – без мобилы, денег, документов, трусов и штанов. По крайней мере, ему будет точно не до того, чтобы сообщать, что объект сорвался…
Уже через два часа я покинул город. Все выезды из города, все вокзалы уже плотно контролировались, но если город стоит на большой реке, то плотно перекрыть его почти невозможно…
В Днепр я больше не возвращался…
Смысл жизни я вновь нашел через несколько дней. Когда сидел в подземном переходе у Донецкой ОГА и готовился встречать федеральные БТРы. Федеральными я называл их по привычке – по горькой иронии судьбы тогда я был на другой стороне баррикад…
Это был обычный подземный переход, постсоветский, с какими-то плакатами на стенах, рекламными, извещающими об очередных концертах, еще что-то рекламирующих, какую-то ерунду, которая не имела сейчас ровным счетом никакого значения. А нас было двадцать человек, и я был самым старшим из всех, а самому младшему было только семнадцать. И в армии служили только десять человек, и было у нас на всех только три автомата, потому что больше не было. И патронов почти не было, потому что автоматы-то хранили, а вот с патронами была напряженка и с запасными магазинами тоже. А если бы и не было напряженки, ну что может сделать с армией, с бронетранспортерами и БМП толпа в двадцать человек, из которых боевой опыт был только у меня, и из оружия – коктейли Молотова и три автомата на всех…
А вокруг был ночной Донецк, город миллиона роз, терриконов и правды. И были эти двадцать пацанов, за которых я не хотел отвечать, но отвечал, потому что ничего другого не оставалось. И было четкое ощущение – впервые за много лет, – что все вокруг правильно. Такого ощущения не было даже в Чечне, в Грозном…
А здесь оно было.
Я вспомнил Шали… я тогда был совой [48] , прикомандирован к спецназу внутренних войск, мы обыскивали дом за домом в поисках укрытий боевиков. Чеченцы молча наблюдали за нами, я подошел и сказал, что мы обыщем и уйдем, и никто ничего из домов не украдет, я отвечаю за это. Тогда один из стариков сказал по-русски: «Аллах все видит. Настанет день – и вы будете на нашем месте, как мы сейчас, и это будет справедливо». Похоже, что старик был пророком, это и случилось…
48
На сленге – оперативник ФСБ, прикомандированный к действующим воинским подразделениям и ведущий разведку и контрразведку.