Кит смеется, а с кухни доносится хохот Кати. Само собой, я знал, что она подслушивает. И немного схитрил в поворотах своей истории. Но в остальном все честно: и обезьяна, и слон, и жираф в руках. И живые слушатели.

Думаете, получится детский писатель-педагог? Обломитесь, мокрецы. Да, я знаю, гамельнский счет честнее гамбургского. Хотя бы потому, что гамбургский придумали советские литераторы, в реальном Гамбурге ни о чем таком не слышали. А в Гамельне что-то было. Иначе бы сказка не жила так долго. Вот если бы и сейчас написать такую, да? Подслушать где-то, да обработать литературно, да издать на радость детям всей земли…

Но и от гамельнского искушения у меня есть защита. Есть конкретный слушатель. Так зачем мне громкая дудка? Лучший педагог — это сапожник, который показывает сыну, как тачать сапоги.

Правда, индустриальная цивилизация отняла у большинства людей этот прямой способ воспитания, когда профессия отца была наглядной, постоянной, практически домашней — и потому легко передавалась ребенку. Теперь родители все время уходят из дома на какую-то загадочную «работу», которую ни показать, ни рассказать. Ребенку достаются лишь абстрактные нравоучения, выплеснутые в редкое свободное время.

Но тут мне немножко повезло. Мой инструмент — мой язык, он всегда со мной. И он нужен, чтобы думать своей головой, чтобы общаться, а не дрочить на бумагу. Этому мы и будем учиться. Оба. Меч в ножнах сердца — японский иероглиф «терпение». Спрячь катану языка своего, когда нет нужды.

И тогда становится ясно, что не я ему, а он открывает мне мир. Ведь это его куклы и мелки, листья и каштаны. Его радость копать песок и бросаться снегом, кувыркаться в траве и крошить пенопласт. Мир давно забытых ощущений, куда он тянет меня за палец — и оттаскивает от компа.

«Не называть, а показывать, не объяснять, а передавать». Когда-то я гордился тем, что мои статьи о хайку расходятся по Сети на нескольких языках, а Митька Коваленин даже начал книжку о Мураками одним их этих определений. Но сейчас мой полуторагодовалый гораздо лучше меня говорит на таком языке, самом честном из всех человеческих.

— Тебе понравилось, как тебя бабушка кормила?

— Ням-ням… Тьфу! Тьфу!

Но ведь игрушки, слова — это все от родителей, возражаю я сам себе. А значит, это наш язык, наш мир. И как замечательно, что первым его словом стало не «би-би», как у некоторых знакомых, а вполне живое «гав-гав». Ведь это я показывал ему ногами кукольный театр с тапками-собаками, когда он еще только ползал. А потом показывал и «гав-гавов» на улице…

Да, мы показываем — но он сам выбирает, что взять. Заходит в гости доктор Волошин, и я хвастаюсь, что Кит уже отличает кошек. Беру книжку с кошками:

— Кит, смотри, кто это?

— Бам!

— Да ты что, какой «бам»! Кто это?

— Бам!

Я качаю головой. Кит смотрит на меня как на идиота. Молча идет в прихожую и приносит мячик. Мячик называется у него «бам». Он тыкает мячиком в книжку — там нарисована кошка… с мячиком.

Ну хорошо, в этот раз я врубился. Я даже могу догадаться, почему плюшевого лося зовут Бу-Бу: в классификации моего маленького Линнея этот зверь оказался между коровой и овечкой. Но вот мы устраиваем переезд лося Бу-Бу на игрушечной машинке в новое жилище:

— Кит, мы забыли взять посуду! Съезди-ка в комнату еще раз, привези лосю тарелки!

А он вместо этого садится на пол и разбирает свою машинку-трансформер. Потом переворачивает пару деталей и ставит их перед плюшевым лосем. И я вижу: тарелки. Нет, это уже не моя сказка. И хорошо.

Ну а то, что Гринпис встал на уши, когда тысячи малышей после мультика про несчастную рыбку Немо выпустили своих аквариумных мутантов в мировой океан… Ладно, Гринпис, не ссы. Они разберутся. Может быть, не сразу. Ну а что поделаешь, такой мир им достался. Машинки-трансформеры и рыбки-мутанты. Разве это сильно хуже, чем каменный лев или надувной Колобок? Разберутся. Если им не мешать.

Есть научное исследование, согласно которому после рождения ребенка у его родителей падает коэффициент IQ. Охотно верю. Мне вообще никогда не удавались эти дурацкие скоростные тесты. Мой IQ наверняка еще ниже, чем у президента Буша — у которого он вообще ниже кафеля. Так что мне уже и падать некуда. Когда меня забрали в физматшколу после победы на областной олимпиаде по математике, я думал, это ошибка, случайное везенье.

Нет, они не ошиблись: за следующие два года я срубил еще несколько дипломов. Но главное не в этом. Усиленная программа по математике — как раз фигня. Я постоянно получал тройки и двойки на контрольных с разными там формулами синусов-косинусов.

Однако в этой школе был другой способ исправить табель. Другая система оценок. Наши преподы регулярно давали такие задачки, за которые ставился пятак тому, кто решит первым — если вообще решит. Думать можно было весь урок, весь день или вообще сколько угодно, смотря по уровню задачки. В конце каждой четверти, нахватав пар по геометрии и алгебре, я выкатывал эти самые «задачки со звездочкой». С решениями. И закрывал пятаками свои неудачи на обычных контрольных.

Это помогло уяснить, что представляет собой обычная средняя школа, куда я ходил раньше. И за четверть века там ничего особо не изменилось.