даже стало страшно от одной мысли, что победил. «Сейчас Тасултановы поздравят меня и назовут своим зятем. Нет, я откажусь от гордой красавицы. Да разве по мне княжеская дочь? Она не станет жить в моей сакле». Царай решился сказать распорядителю, чтобы тот не говорил людям о нем. Промахнулся и ладно. Но кабардинец был хмур и старался не смотреть на него. Цараю показалось обидным такое невнимание к нему, и он тут же забыл о своих тревогах. В нем взяла верх гордость.

Гости разбрелись по усадьбе, среди них не было заметно прежнего оживления. Но вот все тот же благообразный старик из рода Тасултановых обратился к ним.

— Мое сердце плачет сегодня. Не потому, что наша дочь еще на один год останется дома и не будет исполнена воля Тасултана... Среди стольких мужчин не оказалось ни одного со взглядом орла,— старик сокрушенно покачал головой и хотел было уходить, но, помешкав, добавил:—Приглашайте гостей в дом, у Тасултановых никто не должен скучать.

И тут распорядитель ответствовал, но не столь торжественно, как бы хотел Царай:

— Гость дома Тасултановых, почтенный Царай из рода Хамицаевых, поразил цель.— Полуобернувшись, он жестом руки пригласил Царая подъехать к нему.

Едва заметное движение коленями, и конь сделал нужный шаг вперед. Старик недоуменно посмотрел подслеповатыми глазами, и Царай содрогнулся.

— Да продлит Аллах жизнь в его доме... С дигорцами еще наши отцы и деды роднились и нам завещали. А как же! Мы соседи... Порадовал ты меня, гость... Да поможет тебе Аллах найти свое счастье.

Понял Царай, что отвергнут.

— Посади его рядом с младшими,— велел старик,— Тасултановы умеют воздать почесть каждому...

Старик ничего более не сказал, повернулся спиной, и в этот момент Царай натянул поводок, дал сильные шпоры, и конь, сделав свечу, замер на секунду. Удар плетью — и конь вынес Царая со двора. Он не видел улыбки на лице распорядителя, не слышал слов старика:

— О, это настоящий мужчина!

19

По улицам болгарского, квартала носились сеймены верхами на коротконогих лошадях. Врываясь во дворы, угрожали расправой, пока хозяева все до единого не покидали дом. Они стекались по улицам за околицу. Никто не знал, какое новое горе ждет их. Предчувствуя беду, никто, однако, не тревожился за себя: боялись за детей, и оттого было страшно.

Гиканьем и болгарскими ругательствами турки, наконец, согнали жителей к леску, что чернел за речкой в полуверсте, на пологом склоне. Перепуганных детей и женщин отделили от мужчин. И тех, и других окружили вооруженные жандармы.

Оставшиеся на болгарской половине села турки проскакали по вымершим улицам и спешились у дома Петра. Их было трое: один маленький, с двойным подбородком и горбатым носом, напоминающим клюв совы. По тому, как к нему обращались, было видно, что он у них за командира. Его спутники — тоже невысокого роста, но в отличие от него худые и кривоногие,— ждали повелений. Часто отдуваясь и беспрестанно вытирая пот с лица, командир протиснулся боком в калитку и просеменил через двор. За ним последовали спутники. Остановились у низких дверей. Командир бросил свирепый взгляд на кривоногих, и тех словно ветром сдуло: исчезли в доме. Командир в ожидании тихо насвистывал, то и дело оглядываясь. Он боялся внезапного нападения и поэтому трусливо озирался, пока не появились его помощники. Сеймены доложили, что в доме, кроме старухи, никого нет. Тогда командир смело вошел.

Действительно, на тюфяке лежала больная бабушка Иванны. Она и головы не повернула к пришельцам. Ее руки скрестились на груди, и, казалось, она не дышит.

Турки торопливо прошлись по комнатам и вернулись. Командир обратился к ней на своем языке, спросив о деньгах. На лице женщины отсутствовали признаки жизни. Тогда турок повторил вопрос по-болгарски.

— Где твой сын? Когда он вернется? Иванна ушла с ним? Где он спрятал деньги?

Голова старухи отделилась от мутаки, и турок, проследив за ее взглядом, бросился к полке, схватил медный кувшин.

— Здесь? Говори, гяурка!

Но вот старуха, вздохнув, Открыла глаза. Она долго смотрела в одну точку. Вдруг ей показалось, что над ней склонился голубоглазый красавец, высокий, широкоплечий. Он поднял ее на руки и закрутил по комнате. Она узнала своего мужа. Кудри черные, упрямо лезут ему на глаза, и она их то и дело отбрасывает со лба. На ее морщинистом лице появилась улыбка.

Женщина покачала головой и, закрыв глаза, замерла.

Командир присел и резко повернул кувшин вверх дном. Из узкого горлышка выкатилась медная монета.

Турок заглянул в кувшин одним глазом, но там действительно было пусто, и напрасно он яростно тряс его. В отчаянной злобе турок, размахнувшись, с силой бросил кувшин на пол. Но кувшин не разбился. Подняв над головой плеть, турок шагнул к старухе.

— Убью! Где твой сын спрятал деньги? Скажи, где? Замучаю, зубами загрызу.

Несчастная женщина перевела дыхание и произнесла внятно:

— Не скажу.

Тут же плеть оставила багряный след на лице больной; она только вскрикнула.