Он спешил, ему нельзя было медлить: а ну, вернется с поля Знаур? Но хромой не мог найти мостик и решился перепрыгнуть на тот берег. Оттолкнулся здоровой ногой и, не рассчитав, угодил в воду.

На шум откликнулся пес со двора Знаура. Испугался хромой и начал скорее выбираться из канавы. Чертыхаясь, поспешил к себе домой.

Он плакал в темноте от обиды и неисполненного замысла, оттого, что не отомстил Знауру.

У ворот его встретил брат.

— Завтра надо пойти в гости к Кониевым. Люблю шашлык из свежего мяса! Быстро ты управился,— прошептал он.— Будет знать, собака, как обижать нас.

— Молчи! Бог против меня... Я упал в воду, и пришлось вернуться.

— Тогда я пойду,— решительно заявил брат.— Не оставлять же его безнаказанным! Он смеется над нами... Разве мы не мужчины?

Кудаберд облегченно вздохнул: именно это он хотел услышать в тот момент.

— Будь осторожен, не попадись... Узнают люди — тогда хоть уходи из села,—напутствовал Кудаберд брата.

— Не беспокойся за меня! — сказал тот и ушел.

Но не успел Кудаберд переодеться и выпить рог

теплой араки, как вернулся брат.

— Ну? — нетерпеливо спросил хромой.

— Надо же! Оказывается, Знаур уже дома. Я ведь его оставил в поле! Дошел я до ворот, а он вырос передо мной, как из-под земли.

Простонав от злости, Кудаберд плюнул под ноги и пошел спать.

21

Да, Царай и не помышлял о красавице Тасултановых. Не за тем ехал к ним. Царай хотел доказать старшим из Стур-Дигории, что не обедняли осетины мужчинами, есть среди них достойные носить шапку. Не посрамил же Царай имени своего отца! Не могут стур-дигорцы упрекнуть его в чем-то. Вот разве только что уехал из аула, ничего не сказав старшим. Но не мог же он поведать им о намерении помериться ловкостью в доме Тасултановых. Да его бы и не отпустили, а друзья бы посмеялись над ним.

С этими думами Царай ехал вдоль дороги и не чувствовал, как ветви хлестали его по лицу. Очнулся Царай, когда конь остановился перед корягой, загородившей путь. Впереди в сумерках мигали огни: в доме Тасултановых продолжалось веселье. «Нет, Фатиму мне не украсть. Обязательно попадусь в руки Тасултановых, и они меня замучают... Да разве я боюсь смерти? Позор падет на Хамицаевых. Но не могу же я оставить их безнаказанными, они унизили меня... Нет, нельзя не отомстить Тасултановым? Что подумают обо мне люди? Засмеют. А Хамицаевы не простят мне такого позора, зачем мне тогда такая жизнь?» — Царай кнутовищем сдвинул шапку на затылок.

В стороне от дороги послышался дробный топот лошади. Царай тотчас спрыгнул и, бросив поводок, лег на землю и замер в ожидании. Вскоре из чащи выскочил белый жеребец. Царай вздрогнул: узнал коня, хотя видел впервые. Это был знаменитый жеребец из табуна Тасултановых. Князь перед смертью велел сберечь любимца, мол, пусть ходит на свободе и напоминает всем о нем. И седлать коня не разрешил... Изогнув тонкую шею, красавец застыл. «Уведу»,— мелькнула мысль, и Царай бесшумно пополз на другое место. Жеребец, почуяв присутствие чужого коня, перешел через дорогу. Беспокойно заржав, раздвинул заросли высокой, сильной грудью и приблизился к коню Царая. Мгновение — и Царай бросился к нему. Жеребец ударил об землю копытами и шарахнулся, но споткнулся о корягу и грохнулся на бок. Делом одной минуты было набросить ему на шею аркан. Жеребец вскочил, но Царай уже сидел на нем верхом. И напрасно оскорбленный конь старался сбросить Царая, тот словно слился с ним воедино.

Радости Царая не было предела. И вместо того, чтобы скакать домой, он вдруг вспомнил Хаджи-Муссу и решил покончить с ним.

Не сходя с коня, Царай стал наблюдать за дорогой, ведущей из усадьбы Тасултановых, надеясь, что вот-вот на ней появится Хаджи-Мусса. Не мог Царай простить приставу обиду. Кубатиев унизил его в глазах чужих людей и должен за это заплатить своей кровью. Если Царай сразу же не поступил, как подобает мужчине в таких случаях, и не вонзил в сердце обидчика кинжал, так в том виновата мать. Когда Царай готов был покончить с Хаджи-Муссой, ему вдруг почудилась мать, и куда делась его решимость.

Но теперь, когда ему повезло с конем, Царай должен рассчитаться с Кубатиевым, и тому не уйти от заслуженной смерти. Царай заставит ползать Хаджи-Муссу у своих ног и целовать землю. Только бы встретить его.

Пришли сумерки, и дорога стала уж не видна. Но Царай ждет. До боли в глазах всматривается в надвигающуюся ночь. Конь ие стоит на месте, все рвется куда-то, беспокойно храпит, норовит сбросить с себя всадника, и тому приходится быть начеку. А Куба-тиева все нет. Стал тогда Царай подумывать, не остался ли пристав ночевать в доме Тасултановых? И тут вспомнил про другую дорогу, что идет севернее речки. Не поехал ли по ней Хаджи-Мусса? Вкралась в душу тревога, и Царай готов был скакать в погоню, да догонишь ли... Пока будешь догонять пристава, если тот вообще уехал, наступит полная ночь. А Хаджи- Мусса, наверняка, не рискнет ехать в темноте и заночует у кого-нибудь из своих друзей.

Сидя на коне и соображая, что к чему, Царай стал рассуждать: «Братьям Фатимы я отомстил, завладев конем, а вот пристава упустил». Но ничего, Царай еще успеет напомнить ему о себе. Развернув коня, он быстро удалился от усадьбы Тасултановых. Погони он не опасался: не могли же Тасултановы хватиться коня, который гулял на воле. А когда обнаружится пропажа, так Царай уже будет дома, и тогда кабардинцы не страшны ему.

... Когда Царай въехал во двор, то, к своему удивлению, увидел мать: она стояла посреди двора, сложив руки на груди. Аул еще не проснулся. Собаки после бессонной ночи дремали.