Шрифт:
Всего один день Христо гостил дома. Расспрашивал отца о том, как жилось ему, о чем говорят люди. Узнав, что турки считают его погибшим в дни Апрельского восстания, обрадовался. Первое время турки грозились расправиться с отцом за сына, но старик как-то сказал Али, что убьет того, кто первый переступит порог его дома. И тогда старика оставили в покое.
— Господи, да что же это такое? Иметь сына и говорить с ним украдкой. Зачем только родился на свет болгарин?
Христо мягко обнял отца, потом, отстраняясь, сказал:
— Не лей слез попусту о живом сыне, отец! Иди сюда, Иванна, спой мне в путь-дорогу мою любимую, про Яну. Ты не забыла?
— Что ты, бачо!
Девушка тряхнула головой, выпрямилась, подумав о чем-то, шагнула к брату и, обняв его за плечи, запела вполголоса:
«Отдашь, отдашь ли, горец Иова,
Красотку Яну в турецкую веру?» '
«Эй, воевода, голову дам вам,
Яну не дам вам в турецкую веру!..»
Голос Иванны слегка дрожал.
Христо закрыл глаза и почувствовал, как напрягаются мускулы, казалось, будто его тело вот-вот превратится в гранитное изваяние, подобно тем, что созданы природой у Белоградчика.
Иванна пела прерывающимся от волнения голосом. Тяжелая коса вздымалась на груди.
Руки по локоть ему отрубили,
Снова о том же спрашивать стали:
«Отдашь, отдашь, горец Иова,
Красотку Яну в турецкую веру?»
«Эй, воевода, голову дам вам,
Яну не дам в турецкую веру!»
Сидевший на корточках старик вытер слезу.
Обе ноги ему отрубили,
Снова о том же спрашивать стали:
«Отдашь, отдашь ли, горец Иова,
Красотку Яну в турецкую веру?»
«Эй, воевода, голову дам вам,
Яну не дам вам в турецкую веру!»
Голос Иванны зазвучал сильнее, и отец прикрикнул на нее:
— Тихо, сумасшедшая, накличешь беду!
К Иванне присоединился Христо, теперь они пели в два голоса.
Тогда Иова выдрали очи,
Спрашивать больше не стали.
Схватили турки красотку Яну
И посадили на вороного.
Угнать решили полем-низиной,
Полем-низиной в село к татарам.
Вытирая кулаком слезы, отец поднялся и встал рядом с детьми:
«Прощай, Иова, брат мой родимый!»—
«Будь же здорова, сестрица Яна!»
Нет глаз у Иова, чтоб взглянул он,
Нет рук у Иова, чтоб мог обнять он,
Нет ног у Иова, чтоб проводил он!
Во дворе коротко залаяла собака, и песня оборвалась. Отец бросился к выходу, но его остановил Христо:
— Не выходи,— сын схватил сумку и обнажил кинжал.— Посмотри, Иванна, в окно. Только не подходи близко.
Собака перестала лаять. Христо облегченно вздохнул и обтер рукавом лицо.
— Ничего не вижу,— прошептала сестра.
— Так, так,— соображал Христо.— Отец, открой дверь и прикрикни на собаку. Или она мертва, или там свой!
Рука Петра еще не легла на щеколду, а уж в дверь кто-то постучал трижды, с небольшими паузами.
— Рашид,— обрадовался старик.— Ну, конечно... Господи!
Он рванул на себя дверь, и все увидели турка. Не переступая порога, Рашид выпалил, захлебываясь от одышки:
— Под утро придут сеймены! Облава!
И тут же скрылся в ночи.
— Ой, Христо,— девушка кинулась к брату.— Тебя поймают!
— Спокойно, я сейчас уйду... А там пусть ищут. До утра я успею попасть на Балканы! Самодива1 встретит меня и сохранит,— Христо вложил кинжал в ножны и обнял сестру.— Ну а теперь прощайте... Ждите вестей от меня. Иванна, сестра, держись... Ты у меня настоящий юнак. Ну, все, пора... Пойдешь на могилу матери, поцелуй ее за меня. Слышишь, Иванна, три, десять, сто раз. И бабушку обними!