Ближе к вечеру, когда бабушка села перебирать «волшебный сундук», Света, не домыв посуду, вышла из дома, достала лопату и похоронила Грэя под яблоней. Ей и в голову не приходило тогда, что смерть Грэя вовсе не случайность.

Задвигались стулья, мольберты. Все заговорили как-то разом.

Света, очнувшись от воспоминаний, которые унесли ее далеко отсюда, поняла, что сеанс окончен. Не глядя по сторонам, она зашла за ширму, оделась и собралась уходить, но ее остановили Маша и Валентин, должно быть, угадавшие, что она чувствует сейчас.

— Спасибо, дорогой товарищ, — шутливо-торжественно, глядя на нее доброжелательными карими глазами, проговорил Валентин и протянул руку.

— Ты действительно нас выручила, — проникновенно заметила Маша, тоже тряхнув ее ладонь. И, наклонившись к уху, добавила: — У тебя действительно необыкновенная кожа. После того как ушел Мэд Макс, я все время билась только над «светопроникновением». Трудно, но страшно интересно...

Света посмотрела ей в глаза:

— У меня... бабушка художница, — ответила она с едва заметной улыбкой на губах, — меня подобные вещи не смущают.

— Вот и хорошо, — радостно улыбнулась Маша, махнув ей на прощание рукой. — До следующего раза.

Остановившись на ступеньках лестницы, Светлана посмотрела вверх. Начинало моросить. Она раскрыла старенький зонт и задумалась: в какую аптеку ей лучше пойти, чтобы успеть передать лекарство с проводницей до отправления поезда, налево или направо? Куда получится ближе? Дождь припустил сильнее. И она пыталась развернуть зонтик, который то никак не складывался, то вдруг упрямо не желал разворачиваться. «Можно выступать в цирке с номером «укрощение зонта», — усмехнувшись, думала Светлана, стоя у края тротуара...

В это время Максим сидел в своей машине. Он не любил ездить по Москве и сам садился за руль только на автобанах, где можно развить приличную скорость. В центре же водители постоянно торопятся, нарушая правила, выскакивают перед носом, обгоняют там, где это не положено. Поэтому, чтобы не раздражаться, Максим предпочитал устраиваться на заднем сиденье.

— Нам куда? — спросил шофер. — Направо или налево?

Максим медлил с ответом. Петр покосился на шефа и увидел, что тот сидел, глядя перед собой. Вернее, не перед собой, а на девушку, что спустилась по ступенькам к тротуару и остановилась. На ней был бежевый пиджак и бежевая юбка. Золотистый ореол волос, которые она подобрала обручем, словно нимб, окружал ее лицо. Ореол и задумчиво-отрешенное лицо помогли Максиму вспомнить, почему у него с первой минуты возникло ощущение, что он ее где-то уже видел. Ну конечно, Макс вспомнил картину американского художника, которая так и называлась: «Золотая девушка». Это был портрет реальной девушки, которая выступала в каких-то дешевых кабаре со своими номерами, потом ее заприметили, предложили контракт, и вскоре она стала одной из ведущих театральных актрис. Художник написал ее портрет, когда она уже достигла славы, удачно вышла замуж. Но ему удалось передать ощущение беззащитности и в то же время... внутренней силы. И этот мягкий золотистый свет, который исходил от нее, был как намек на будущую славу, на тот ореол обожания, который окружает хрупкую актрису, исполняющую трагические роли. Та же стойкость и уязвимость угадывалась и в облике студентки, оказавшейся в его группе... Максим запомнил, что ее зовут Светлана. Главное — свет.

Никому из тех, кто сидел перед мольбертами, не удалось передать одновременно и ее хрупкость, и ее несгибаемость. Она сидела, отрешенно глядя в окно. Золотистый свет волос окружал ее как нимб. И изысканной формы нежная грудь с розовым, как бутон, соском...

«Совершенно не в моем вкусе», — подумал Максим. Его никогда не привлекали такие фигуры. Но желание, охватившее его тогда, отозвалось и сейчас во всем теле. Будто расплавленный металл. Он тряхнул головой, словно хотел отогнать наваждение.

— Так нам куда? — переспросил Петр.

— А вот куда она повернет, в ту сторону мы и поедем, — загадал Максим, усмехнувшись.

Петр еще раз взглянул на девушку, которая пыталась раскрыть зонт. Она была явно не из тех, кто мог заинтересовать Максима. Какая-то могучая тетка, проходя мимо нее, злобно толкнула ее локтем. Не потому что Светлана мешала ей пройти — она стояла на кромке тротуара, у самого поребрика. Это был жест раздраженного жизнью человека, которому мешает все на свете и который хочет излить свое недовольство на кого-то другого.

Светлана покачнулась, взмахнула руками, пытаясь удержаться, но все же не сумела, и шагнула на мостовую. Женщина продолжала идти широким шагом, расталкивая тех, кто двигался ей навстречу. Светлана проводила ее чуть-чуть удивленным взглядом. Но ни обиды, ни злости, ни ответного раздражения в нем не вспыхнуло. Только легкое недоумение и все.

— Вот же тварь какая, — досадливо поморщился Петр. — А если бы машина ехала? Могла бы и под колеса столкнуть. Что у нас за народ стал такой злой...

— Могла бы, — буркнул Максим. У него почему-то возникло ощущение вины, словно все произошло из-за него.

Но Светлана, кажется, наконец решилась и зашагала — вправо от них по ходу машины. Ее неагрессивность вызвала у Максима странное чувство досады: ну нельзя же позволять, чтобы с тобой так обращались. Хоть бы одернула эту дуру, подумал он.

Петр мягко тронулся с места. Ехать с ним в машине было все равно, что плыть на корабле с парусами, надуваемыми попутным ветром. Когда Максим хотел расслабиться и не думать о дороге, он вызывал Петра. В последнее время это случалось все чаще и чаще.