– Вы способны думать о женитьбе на замечательной женщине? – изумленно спросила я. – Но они же не созданы для брака!

– Надеюсь, вы не намекаете, что они созданы для чего-то другого? – улыбнулся он.

Такое мне точно в голову не приходило, и я почти рассердилась, поймав себя на том, что смущена.

– Они – для того, чтобы остаться старыми девами, – сказала я, – то есть в позитивном, а не в негативном смысле.

– Значит, бедняжкам не позволено иметь нормальных чувств?

– Да нет, позволено, но пусть уж они лучше о них молчат.

– Разумеется, я уважаю и высоко ценю Эстер Кловис, – продолжал Иврард.

– О, высокая оценка, уважение… На таких сухих материях далеко не уедешь! Наверное, можно питать подобные чувства, но того, кто их вызывает, скорее уж хочется возненавидеть. И вообще, мисс Кловис намного старше вас, и выглядит она странно. У нее волосы – как шерсть у собаки.

Иврард рассмеялся.

– Вот это точно.

Тут мне стало стыдно, что я насмешила его несправедливой критикой в адрес замечательной мисс Кловис, поэтому я попыталась сменить тему, заговорив о других обедающих дамах в более милосердном (хотелось бы думать) ключе. Но он не соглашался, что вон та женщина красива, а вот эта элегантна, и, наконец, повисло неловкое молчание, которое вдруг прервал человек, произнесший мое имя.

Это был Уильям Колдикот.

Когда я представила Уильяма Иврарду, он тут же завладел разговором.

– Слава богу, что хотя бы кто-то из друзей настолько старомоден, что их можно застать в городе в конце августа, – изрек он. – Тогда и сам себя не слишком стыдишься, хотя, полагаю, в наши дни женщины уже не считают, что должны летом выходить на улицу обязательно под вуалью и в темных очках, а дома сидеть с опущенными занавесками.

– Нет, но, думаю, уйме людей приходится оставаться в Лондоне весь август, – сказала я, вспомнив очереди на автобус и терпеливые вереницы тех, чьи подносы ползли по ленте транспортера в огромных столовых.

– Да, даже таким, как мы, – согласился Уильям. – Но что бы сказала моя бедная мама!

Я представила себе старую миссис Колдикот, с комфортом расположившуюся в уродливой гостиной своей виллы на окраине Бирмингема, но не стала напоминать Уильяму, как его матушка любила ездить в Лондон в августе (она называла это «августовской вылазкой») и водворяться в каком-нибудь безвкусно обставленном отеле, какие являлись и, возможно, до сих пор являются меккой провинциальных туристов, особенно когда чаевые включены в счет и тем самым можно избежать неловкостей. Мой отец предпочитал тихую сумрачную гостиницу неподалеку от Британского музея, – чтобы жить поближе к читальным залам и, возможно, встретить кого-то из священников, учившихся в Байоле в начале тысяча девятисотых.

– Да, август не самый приятный месяц в Лондоне, – сухо заметил Иврард. – Столько библиотек и музеев закрыты.

– И в клубе уборка, – тянул нараспев Уильям. – Так не кстати.

– Но «Лайонс-Корнер-Хаус» всегда открыт, – напомнила я ему, стараясь сообразить, какой же клуб у Уильяма и имеется ли таковой вообще. Едва ли он заглянул в ресторан по пути в клуб, поскольку я заметила, что в руке у него два рогалика.

– Хлебушек для моих голубей, – объяснил он. – Я их кормлю каждый день после обеда. Милдред знакома с ритуалом. Ну, Милдред, ты, наверное, поедешь отдыхать, как всегда, с Дорой? Надо нам встретиться за ленчем, когда вернешься, – добавил он, бросая подозрительный взгляд на Иврарда.

Осенью? Я так удивилась, что едва не переспросила вслух, поскольку наш ежегодный ленч всегда приходился на март или апрель.

– Да, неплохо было бы, – откликнулась я. – Мы с Дорой пошлем тебе открытку.

– Так приятно быть другом, которому посылают открытки, – отозвался Уильям. – Все эти безликие «виды», где слишком много моря или слишком много гор и ваше окно помечено крестиком, или даже другие, более игривые, с полными дамами на осликах…

Помахав нам на прощанье рогаликами, он поспешил прочь.

– Кто это был? – вежливо спросил Иврард.

– Брат моей школьной подруги. Он служит в каком-то министерстве. Я знакома с Колдикотами много лет.

– Я было решил, что он друг Нейпиров. Вы больше о них известий не получали? – спросил он чересчур небрежно.

– Роки уехал за горд, а Елена – к матери в Девоншир, – начала я, – но это я уже говорила. И мне приходится писать письма по поводу мебели и договариваться о ее перевозке.

– И никакой речи о каких-либо… шагах? – деликатно спросил он.

– Вы про развод? Нет, не думаю. Очень надеюсь, что нет.

– Да, развод не вызывает одобрения, – заметил Иврард немного в духе Уильяма. – Но даже если расставание только временное, перевозка мебели представляется дурным знаком.

– Боже ты мой, неужели грузчикам придется заносить все назад! И как я об этом не подумала! Пожалуй, проеденный древоточцем стол этого не перенесет и действительно развалится.

Вид у Иврарда стал недоуменный.

– Когда двигали стол Роки, оказалось, что тумбы сзади проедены древоточцем, – объяснила я. – Я едва не позвонила вашей матушке, чтобы спросить совета.