– Но это же неправда!

– Эх, Жак… Если бы этим миром правили честные люди, он давно бы издох!

– Господи, что вы такое говорите?!

– Успокойтесь! Что касается вашей нелегкой судьбы, то полагаю… – Де Брег сделал паузу и подошел ко мне. Некоторое время он внимательно изучал мое лицо. Так внимательно, словно ощупывал взглядом или хотел обнаружить метки, уличающие меня во лжи. Взгляд был таким пронзительным, что я замер. Орландо поморщился и продолжил:

– Дьявол… Полагаю, что вскоре вас призовет отец настоятель и предложит сделку…

– Простите, сударь, но я вас не понимаю… – растерялся я.

– Поверьте, так даже лучше, eo quod in multa sapientia multa sit indignatio! [7] Я искренне желаю вам добра и поэтому, что бы ни предлагали, соглашайтесь! Лучше быть изгнанным, чем убитым! И еще… Молитесь, чтобы этим не заинтересовался Святой Трибунал!

– Но…

– Никаких «но»! – твердо сказал шевалье, потом развернулся и ушел. Скрипнула дверь, и моя темница погрузилась во тьму.

Лошадь шла вскачь, роняя с губ легкие хлопья пены. Пряный ветер предгорий бил в лицо и будоражил кровь, словно выдержанное вино с отцовских виноградников. Рядом скакал еще один всадник, но его лица было не разглядеть. Ветер… Ветер, который подобен вечной песне, посвященной свободе, живущей в наших сердцах и душах…

– Проснитесь, Жак… – Сквозь вязкую пелену сна пробился знакомый голос. Скрипучий, словно петли сундука, таящего в своей пропахшей пылью утробе множество древних тайн и загадок. Дурманящий сон исчез, словно его и не было.

– Что?

– Пора… – сказал монах.

Передо мной стоял старик, заботившийся о тех, кто сидел в застенках монастырского подземелья. Он был немощен и почти слеп, а лицо покрывало такое множество морщин и шрамов, что они переплелись затейливой вязью и стали похожи на арабские письмена, которые я видел в одной из книг.

– Куда? – охрипшим голосом спросил я, хотя прекрасно знал ответ. В горле пересохло, и мне… Мне стало страшно.

– Капитул. Все уже собрались.

Старик проводил меня до дверей узилища, где уже поджидали два дюжих и молчаливых монаха, но перед лестницей вдруг остановился и положил руку на мое плечо.

– Жак… – тихо произнес он. – Что бы ни случилось, будьте сильным! Будьте человеком!

– Человеком?

– Да. – Старик кивнул и подтолкнул меня к выходу. – Храни вас Господь, Жак де Тресс! Я помолюсь за вас. Ступайте.

Двадцать четыре ступени, которые вели наверх… Эти камни могли бы многое рассказать! По этим истертым и покосившимся ступеням выходили на свет не только преступники, но и мученики, пострадавшие за святую веру. Кто-то из них принял ужасную смерть, а кто-то был изгнан и умер вдали от родины.

Я поднимался, и липкий страх, который преследовал меня последние дни, начал исчезать. Он остался там – в промозглом каменном мешке. Скрипнула дверь, и в лицо пахнуло теплой сыростью. Двор монастыря был затянут легким туманом, а булыжники блестели от влаги. Оттепель… Жаль. Я предпочел бы легкий мороз, который напомнил бы о родине и стал добрым знаком перед судилищем. Тем более сейчас, когда оставалось пройти не больше пятидесяти шагов. Еще одна дверь. Полутемная, едва освещенная зала… Монастырь беден, а десяток свечей освещал лишь первый ряд собравшихся братьев. Лица остальных тонули во мраке, но я чувствовал их напряженные и осуждающие взгляды.

Мне не доводилось бывать на подобных собраниях. Капитул проходит за закрытыми дверьми, и на него не допускается никто, кроме монахов. О порядке проведения рассказывал наставник, когда повествовал о жизни святой обители. Простым послушникам вход сюда запрещен. Разумеется, если они не совершили преступления…

Тяжелые и потемневшие от старости скамьи поставлены таким образом, что внимание сидящих было обращено к центру, где сидели аббат и несколько древних старцев, известных своей мудростью. Прочитанная молитва отозвалась эхом из темноты высоких сводов, а затем поднялся отец настоятель.

– Братие… Один из послушников совершил тяжкий грех… – произнес он, а я даже замер и перестал дышать, ожидая, что последует за этими словами. Однако аббат не стал продолжать свою речь и отошел в сторону. Вместо него выступил старый монах, которого я часто видел у здания библиотеки, и задал первый вопрос:

– Братие, дозвольте мне обратиться к послушнику Жаку?

Когда разрешение было получено, он повернулся ко мне и начал обвинительную речь… Пусть и не смогу вспомнить всех подробностей, которые провозглашал монах, но полагаю, что вы поймете мое состояние и чувства, которые испытал в тот момент. Слова этого старца были подобны расплавленному свинцу. Смертоубийство… Самый ужасный грех…