Мало того что отрешить. Схватить и заточить либо сослать в Сибирь, как Самойловича, где тот и помер.

Смущала его подвижность и победоносность шведского короля. Он разбивал всех, кто попадал под его руку, причём с лёгкостью, которая дивила всю Европу А что, если?..

Что, если Карл пойдёт на Петра? Нарва показала, что царь не устоит. А потом были мелкие победы Шереметева. Это при том, что Карл был далеко. То, что Август будет побит вместе с саксонцами и поляками, Мазепа не сомневался. Саксонцы позорно провалились под Ригой, когда Карл на их глазах переправился через Двину и разбил их в пух и в прах...

«Надобно как-то дать знать Карлу о своей покорности, — думал он. — Нет, не о покорности, а о готовности принять его, если ему вздумается войти в пределы Малороссии. Взамен за признание его, Мазепы, пожизненным владыкою этой земли. Батурин станет столицею нового государства. Нет, лучше бы, конечно, Киев, но на Киев он, Мазепа, не посягнёт: он слишком трезвомыслен для этого. Нет, уж лучше Батурин. Он выстроит себе дворец, а лучше замок, хорошо укреплённый, чтобы в случае нужды можно было бы в нём отсидеться. У него слишком много врагов, они озлоблены и станут посягать на его трон. Да, трон, хотя они и ныне пытаются потрясти его кресло, пока что кресло...»

Честолюбивые мечты уводили его всё дальше и дальше. Он видел себя казацким королём. А что? Но пока всё таилось только в нём. Он не решался никому довериться.

Лишь однажды в одну из пылких минут их любви он решился открыться Моте.

— Хотела бы ты стать королевой? — приступил он к ней. Мотя подняла на него изумлённые вопрошающие глаза.

— Да разве хоть одна женщина в мире отказалась стать королевой? — в свою очередь спросила она. — Но разве это возможно? Впрочем, мне и так хорошо быть пани гетманшей, — поправилась она.

— Но ведь я не самовластен. Надо мною русский царь, и он, если я стану ему неугоден, отрешит меня. Такое может случиться в любой день. Да и старшину трудно удержать в повиновении. А вот если... — и он стал развивать перед нею свои честолюбивые мечтания.

Она слушала его, покраснев от напряжения. А потом произнесла:

— Нет, Иване, по моему глупому разумению, тебе нельзя рисковать. Король Карл далеко и не подаст тебе руку...

— Царь Пётр ещё дальше, — перебил её Мазепа. — Конечно, великая опасность есть, но... — и он осёкся, подумав, что напрасно открыл ей свои заветные думы. Женщина есть женщина, она болтлива и может прихвастнуть перед своей сестрой.

— Ты понимаешь, сколь опасно разгласить то, что ты от меня услышала?

— Я понимаю, — тряхнула она головой.

— Так смотри не сболтни. Не дай бог! — зашипел он. — Не дай бог откроется. — И он подавленно замолчал.

Меж тем с юга надвинулась татарская туча — сорок тысяч конников во главе с Петриком. Он рассылал запорожцам свои прельстительные грамоты, в коих говорилось:

«Разумные головы, рассудите, что не всегда цари московские такое вам будут давать жалованье, как теперь часто присылают червонные золотые; это Москва делает, потому что слышит в лесу волка, а когда беда минется, то не только жалованья вам не даст Москва, но, помирившись с Крымом, вас из Сечи выгонит, вольности ваши войсковые отнимет, Украины нашей часть Орде отдаст в неволю, а остаток возьмёт в свою неволю вечную. И тогда к кому прикинетесь, кто вам поможет и избавит вас из неволи? Сами знаете сказку, что за кого стоит крымский хан, тот будет и пан. Дивное дело, что прежде вы все жаловались на неправды от Москвы и от своих господ, жаловались, что нет такого человека, который бы начал дело. А теперь, когда такие люди нашлись, то вы не очень охотно позволили им на своё освобождение: охочее войско на Русь пускали, а сами, лучшие люди, в Сечи оставались. Я вашим милостям, добрым молодцам, советую: воспользуйтесь удобным временем!.. никогда такого другого времени иметь не будете...»

Сорок тысяч — не шутка. Однако не преуспели, почти повсюду получили отпор и были отбиты. Мазепа с облегчением вздохнул, сам не ожидал, что таково обойдётся. Отписал великому государю: «Только едва копытами своими погаными богохранимой монаршеской вашей державы коснулись».

Однако слух, что у Петрика есть его, Мазепы, грамоты, рассеивался. И ему нашёптывали, что слух этот идёт от генерального писаря, от Кочубея, который не может простить гетману увода его дочери и вообще метит на его место. У него, у Кочубея, есть на Москве сильная рука, она-де даст ход доносу.

Мазепе всюду чудились недовольные; прислушивался, принюхивался, не пахнет ли из какого-нибудь угла заговором. Стародубский полковник Миклашевский, прикидывавшийся его сторонником, созвал старшину на совет. Ясное дело, устроено было обильное застолье. Начались возлияния с тостами. А потом по пьянке стали сводить счёты. Мазепа во хмелю набросился на Кочубея, отвесил ему пощёчину, крича:

— Ты с Петриком заодно! Ты с ним моим именем писал листы!

Оторопевший Кочубей не защищался:

— Бог с тобой, пан гетман! Вот тебе крест — безвинен. Это на тебе грех — ты мою Мотрю похитил.

Все, кто был на этом застолье у Миклашевского, кинулись их мирить:

— Один воз везёте, нечего вам делить! Ты, пан гетман, горяч, ловишь с ветру бабьи сплетни. Помиритесь.

Подали друг другу руки, но глядели волками. Не быть миру меж ними — это понимали все. Разве что временному замирению.

А тут ещё Палей, удачливый кошевой, оборонитель православной веры от поганых. К Палею приставало всё больше и больше народу, и уже раздавались возгласы: «Дадим Палею гетманство! Вручим ему клейноты — булаву, бунчук и знамя. Он единый достоин!» Мазепа было взволновался, но вдруг представился случай втравить Палея в опасное дело, от которого, как представлялось гетману, Палей не отвертится.