Клянут царя-антихриста по тихим углам, где нет приказных ушей. Да всё равно дознаются. Урезают языки, вырывают ноздри, вздёргивают на дыбу, гонят на каторгу. А всё едино — клянут царя с его новинами.

Да и сам царь не в неге и холе. Ни дня покоя не знает, день и ночь в дороге, строит, измеряет, чертит, идёт на приступ впереди войска под пулями и ядрами, либо сам мечет бомбы и наводит пушку. На верфях Воронежа, Соломбалы да и теперь Лодейного Поля он первых работник, в его руках топор, долото, резец и шпага ладят своё дело. Шутка ли: вознамерился перетряхнуть дремотную Русь, вывести её на простор, мирской и иной, поставить в ряд славных держав. Просветить!

Всё внове, всё в диковину. Коли сам царь первый работник и воин и себя не щадит, то что уж говорить о мирянах?! Суров, жесток — да. Справедлив в главном. Всё — для государства, во имя его интереса. При нём Русь раздвинула свои границы, вернула то, что некогда утратила. Заставила с ней считаться.

Четыре года нарывала Нарва. Тот позор, который под её стенами претерпело российское войско. Ославили тогда Россию и Петра на весь христианский мир. Да и турок поднял голову и оживился: а не потребовать ли у русских назад Азов, Таганрог, Каменный Затон, где они силою утвердились? Так ли велика их сила? Стоит ли с нею считаться?

Пока этот бесшабашный мальчишка Карл увяз в схватках с Августом, не воспользоваться ли этим временем да не взять Нарву, а заодно и другую основательную крепость Дерпт, русский Юрьев? На этот раз под царёвым доглядом.

Шведа били, на суше и на воде. Но две эти крепости были как кость в горле, и Пётр написал Шереметеву: «...извольте как возможно скоро идти со всею пехотою... под Дерпт и осаду с Божией помощию зачать».

Шереметев, однако, не торопился. Царь гневался, он не терпел проволочек: «Немедленно извольте осаждать Дерпт, и зачем мешкаете, не знаю. Ещё повторяя, пишу: не извольте медлить».

В конце концов не выдержал: сорвался и понёсся под Дерпт. К тому времени и Шереметев с войском подошёл и разбил лагерь под его стенами.

— Разведал ты, где они слабше? — приступал он к Шереметеву.

— Сказывают инженеры, что северная сторона слабей. Но там болота, государь, не подступишься.

— Полно врать-то. Я сам разведаю, каково с той стороны. А тут что топчешься? Сколь бомб занапрасно выметано, а урону крепости нет!

Пётр отправился на рекогносцировку [47] . И план осады был полностью изменён. Нащупали слабое место, где стены было легче сокрушить, и прежде отрытые апроши покинули и стали устраивать новые. Русская артиллерия на время замолкла — Пётр приказал экономить бомбы и ядра.

Шереметеву досталось.

— Сколь напрасно людей морил без толку! Куда глядел?!

— Я-то что? — бормотал Борис Петрович себе в оправдание. — Я инженерам доверился, они сведущи.

— Я без инженерства, а простым глазом углядел, что позиция твоя никудышна. Сколь бомб осталось? Да не ошибись.

— Две тыщи выметано, стало быть полторы тыщи осталось.

— Ежели с умом бить, то этих хватит, — успокоился Пётр, — я сюды прибыл, дабы тебя понужать. Нарву на иноземца в фельдмаршальском чине оставил.

— А кто таков?

— Георг Бенедикто Огильви зовётся. Его Паткуль нанял у короля Августа за громадное жалованье. Служил он цесарю, служил Августу, аттестаты имеет отменные. Опробовал его и Фёдор Алексеич Головин и весьма одобрил. Сказывают, восемь побед одержал в тяжких баталиях.

— Ох, государь, кой толк нам от иноземцев этих? — неожиданно выпалил Шереметев. — Один расход. А бежать в полон они первые охотники. Как фон Круи, тож фельдмаршал...

— Ты тож отличился ретирадою. Я же иноземным именем лоск навожу: глядишь, неприятель-то и дрогнет. А ещё коли осрамимся, зады покажем, то срам прикрою: вот, мол, знаменитый иноземный фельдмаршал, а проиграл баталию. — И добавил с горечью: — Своих у нас мало, вот что. Я сии дыры иноземцами и затыкаю. Вот выучим своих — иноземцы не занадобятся. Ты смекай, кто у тебя из наших, из природных офицеров головастей да расторопней, таковых отличай в чинах и наградах.

— Я так и делаю, государь. Дак ведь мало их, — признался он со вздохом.

— То-то, брат! Постигать начинаем воинскую науку по европейскому образцу. Ученье трудно даётся, Бога покамест часто призывать приходится.

— Это верно, — понурив голову, отвечал Шереметев.

— Однако ж за битого двух небитых дают, — засмеялся Пётр. — Потому-то я за тебя небитых иноземцев наймаю.

И после недолгого молчания добавил:

— Я потому тебя под Нарву не послал, а иноземца поставил, чтоб ты к одной своей конфузии другую, не дай бог, не добавил. Верю однако: не попустит Господь нового сраму. И Дерпт возьмём, и Нарву, возвратим отечеству Юрьев и Ругодив.

Борис Петрович был одушевлён. При всём при том государь ему доверял. Он знал за собой медлительность, объяснявшуюся желанием как можно лучше подготовить кампанию, меж тем как государь медлительности не терпел. И что поделаешь, такова уж натура, таково свойство характера: всё делать с осмотрительностью, как можно обстоятельней. Верно, из-за медленности он часто упускал благоприятный момент для нанесения решающего удара. Но переделать себя он не мог — каков есть, таким и берите. К тому же осада была для него делом не очень-то привычными. Вот под Дерптом он оплошал: думал взять его с наскоку, диспозицию не уразумел, государь его поправил. Эким у нас государь разумный: хоть и молод, а всё хватает на лету. Гарнизон Дерпта сеет слух о том, будто бы ему на помощь идёт сикурс, чуть ли не сам король Карл им предводительствует. Государь осведомлен: сикурсу [48] ждать неоткуда.