Шрифт:
Он снова выглянул в ближнюю машикулю. Там, внизу, на дне не оставалось никаких примет двухмесячной осады. Да и угрожающие шумы смолкли, и воцарилась благостная тишина. Видно, ворота уже были отворены, потому что вдали, как какие-то жучки, ползали коровёнки. Их было мало, совсем мало, дюжина, не больше, они мирно пощипывали траву.
«Что же это такое? — растерянно подумал он. — Где они, где московиты, отчего всё замерло?! Словно и не было взвизга ядер, воинственного крика осаждающих, не было убитых, усеявших откосы рва... Всё это было похоже на сон, если бы не было жестокой многодневной голодной яви».
Он встряхнулся, будто отгоняя от себя наваждение, и стал спускаться вниз. На одной из ступенек — они были круты — нога подломилась, и он чуть не упал. Прихрамывая и кляня себя за торопливость, спустился наконец на каменный парапет.
Возле ближнего дома, где обитал глава кагала, его ожидала толпа единоверцев. Его — несмотря на молодость, авторитет его не умалялся, ибо незаурядная учёность в нём была признана, к тому же он был обладателем книг, их у него было много, а книги почитались за сокровище.
— Ну? — подступил к нему бородатый реб Аврум; борода его сдавала в желтизну, и весь он был жёлтый и сморщенный. — Говори! Где они, они? — повторил он с нажимом. — Что с нами будет? Говори же!
Поэль пожал плечами.
— Я столько же знаю, сколько и вы, — отвечал он. — Станем ждать.
— Ждать! Ждать! — набросилась на него дочь реб Аврума Хана. На руках у неё покоился спелёнутый младенец, а за подол цеплялся четырёхлетний Ицка. — Нам нечего жрать, дети голодают.
Поэль развёл руками:
— Что я могу? Я такой же, как все вы.
— Что ты на него набросилась, Хана? — увещевающе произнёс реб Аврум. — Разве он виноват? Спрашивай у пана коменданта, почему он так долго не впускал москалей в Смоленск.
Поэль невольно улыбнулся: несмотря на всю драматичность момента, реб Аврум был не прочь пошутить.
— Обратим наши молитвы к Богу, дабы вызволил нас из беды, — предложил старик.
И все повалили в синагогу. За ними поплёлся и Поэль. Нога тупо болела. Кроме всего он мало надеялся на Бога. Еврейский Бог был суров со своим народом, хоть и сам провозгласил этот народ богоизбранным. Но Поэль в душе не верил в богоизбранность и осуждал Бога. Да, осуждал, никому, впрочем, о том не признаваясь, иной раз даже самому себе.
Можно ли так унизить богоизбранный народ, можно ли обходиться с ним с такой жестокостью? «Если богоизбранность не самозванство, то что она такое? — думал он. — Самозванство первосвященников, гаонов. Поникли в ожидания Машиаха-Мессии, провозглашали Мессией то одного, то другого. И все они оказывались самозванцами: Бар-Кохба, Саббавай-Цви...»
Воздух синагоги настроил его на иной лад. Пахло воском, мышами и ещё чем-то, чему не находил названия. Массивный семисвечник пылал, свечи в нём оплыли до половины. Женщины с детьми грудились на антресолях. Он взглянул наверх и усмехнулся: вспомнил слова утренней молитвы: «Благословен Ты, Господи, Боже наш, Царь вселенной, что не сотворил меня женщиною».
Стояла какая-то шелестящая тишина. Люди шевелили губами, шепча слова молитвы, кто какую помнил. Потом эту благоговейную тишину прорвал голос кантора [4] . Мелодия была плачущая, то была молитва-жалоба. Казалось, она оплакивала народ свой, его тяжкую участь, и всхлипы сменялись с тонами. Наверху в унисон с нею зарыдали женщины, послышался плач детей...
«Благословен Ты, Господи, Боже наш, премудро создавший человека, — машинально шептал он, — и сотворивший в нём многие отверстия и полости. Открыто и ведомо престолу величия Твоего, что если бы отверзлась или замкнулась одна из них, нельзя было бы существовать и стоять пред Тобою. Он, Бог мой, жив Избавитель мой в годину зла. Он моё знамя, Он мне убежище, Он мне доля-чаша, когда взываю. Руке Его вверяю дух мой, засыпая и пробуждаясь, а вместе с духом и плоть мою. Господь со мною, и я не боюсь».
4
Кантор — главный певец в синагоге.
— Я не боюсь, — снова повторил он. Но страх уже заполз в душу и свернулся там холодным змеиным клубком. Он ловил слухом звуки, доносившиеся снаружи. Но равномерное гудение молящихся мешало.
И вдруг его нарушил резкий звук падения, увенчавшийся глухим звоном. Поэль вздрогнул, все подняли поникшие головы. Неловкий служка уронил чашу с водой. Раввин выговаривал ему и, видно, строго, потому что юноша потупился и побагровел, а потом кинулся за тряпкой.
Бронзовая чаша снова заняла своё место. Раввин постучал по её краю, и бронза отозвалась мелодичным звоном.
— Шма, Исраэль, — провозгласил он. И люди нестройно откликнулись:
— Шма, Исраэль, шма, шма!
— Встретим же то, что нас ожидает, с подобающей кротостью, присущей нашему народу.
— А что может нас ожидать, ребе? Что? — это выкрикнул один из тех, кто был на стене вместе с Берко и поляками. — Что, кроме рабства? Что может быть хуже этого?
— Гнев Господа нашего, — ответствовал раввин.
— Да ведь он только то и делает, что гневается на чад своих! — ожесточённо выкрикнул человек. — Этот наш Царь вселенной! Ему нет дела до нас, он оставил нас!