Шрифт:
— Время всё залечит и всё исправит. — Лефорт был беспечален.
— А на кого положиться? — продолжал Пётр. — Ты, да Лев, да Фёдор, да Алексаша, да ещё с десяток, может, человек — услужники верные да надёжные. Батюшка мой — да пребудет душа его в мире — хотел добра и добро творил, а и его злоречие да удары не миновали.
— Таков удел человеков, — тянул своё Лефорт. Пётр невольно рассмеялся. Нет, этого Франца ничем не проймёшь, он беззаботен и беспечен, словно дитя. Но уж какое он дитя?!
А Лефорт продолжал:
— Давай лучше осушим по кубку доброго фряжского [29] да поговорим о женщинах. Старина Моне нынче получил две бочки из Морей. Это вино, скажу я тебе!
— Что вино? Им душевную жажду не зальёшь. Давай лучше водку.
— Давай! — охотно согласился Лефорт. — Я прикажу подать.
И он вышел. Вернувшись через минуту, неожиданно спросил:
— А как ты нашёл Аннушку?
— Возил бы я её с собой для утехи, да тем дурной пример подам. Хороша, как всегда. Однако помню поверье: баба на корабле к худу. А у меня корабль государственный.
29
Фряжского — иностранного.
— Верно говоришь, очень верно! — с непритворной радостью вскричал Лефорт. — Да и лишняя обуза.
— Мало что обуза, — с досадой проговорил Пётр, — баба — она что путы не токмо на руках-ногах, но допрежь всего на душе. По мне так: поимел её и бросил. А коли душа твоя у не в плену — плохо дело.
— Ты говоришь как мудрец, как муж во зрелости, — одобрил Лефорт, — дай бог, чтоб так и поступал.
— Э, брудер Франц, это во мне говорит государь, а есть человек, и сердце не остудишь, — усмехнулся Пётр.
Они долго обнимались, расставаясь, провожая его глазами. Лефорт подумал: великая сила сокрыта в нём, прежде всего сила духа. Он вдруг понял с необыкновенной ясностью, что судьба столкнула его с человеком, который будет измерен через столетия. Эта мысль обожгла его мгновенно и столь же мгновенно погасла.
«Он, может быть, и гений, но мне о том не судить, — подумал он и, повернувшись, вошёл в дом. Один из кубков стоял недопитый. — Неужто мой?» — удивился он. — И на всякий случай осушил его.
А царь Пётр катил в своём возке. Два конных денщика скакали за ним. Возок подпрыгивал на мёрзлых комьях конского навоза, полозья скрипели, точно жалуясь, медвежья полость всё время сползала, и он с досадою подтягивал её.
«Произвёл Лефорта в адмиралы, — мимолётно подумал он, — а ведь какой он адмирал? Он просто разбитной малый, и мне с ним хорошо. Он предан мне, а это уже немало, ибо истинная преданность дорогого стоит, она не есть раболепство, обычно окружающее. Мне нужны душевно преданные люди, не слуги, нет, братья, как брудер Франц...»
С этой мыслью он задремал и не заметил, как въехали в Преображенское.
Царица Наталья попеняла ему:
— Петруша, сынок мой царственный, никак ты не угомонишься. Посидел бы хоть денёк дома, ненаглядный. Вот и молодая жёнка томится.
— Её дело томиться, матушка. А сидеть дома царская должность не позволяет. В дальнюю дорогу надобно сбираться.
— Опять! — воскликнула царица. — Не пущу! Сердце моё истомилось, тебя ожидаючи. Неровен час что стрясётся. И зима на дворе. Посидел бы в тепле. Боюсь за тебя, Петрушенька.
— Ништо, матушка, — беспечно отвечал Пётр.
— А вдруг хворь прилипчивая подцепит? — не сдавалась царица Наталья. — Экой ты беспокойный!
— Батюшка был тишайшим, слышно, его кликали.
— Да уж не таков. В ранние лета его не знавала, а уж потом видела, каково ему доставалось на высоте его. Рано, до срока Господь призвал его к себе, — произнесла она с тяжким вздохом. — Ныне ты моё утешение в печальном моём вдовстве, а не могу удержать при себе хоть ненадолго.
— Великая, важная ноша на мне, матушка. Коли был бы я простым боярином, правил бы воеводством, и вся недолга. А на мне государство великое.
— Что ж, округ тебя вон сколь много слуг верных да справных. Доглядят и без твоего глазу.
— Нет, матушка, не доглядят. В непорядке живём, в неустройстве. Вытянуть надобно из трясины Русь, и мне то суждено.
Царица умолкла. Знала непреклонность своего сына, несмотря на его молодые лета. Не понимала, в кого он такой уродился, и досадовала, и восхищалась им одновременно. Прав он, конечно, прав. Тяжка, велика его ноша. Но ведь она мать, её тоже можно понять: болит у неё сердце за сына. Вечно он в дороге, вечно в трудах, и труды те непосильны. А он сдюжил. Но ведь сколь можно ждать... За жену его, царицу Евдокию, она не печалилась. Хоть и выбрала её сама в супруги, но разошлись они вовсе, и ныне злобится она на Дуньку эту. Право, не такая супруга нужна Петруше, нет. Худо и то, что он спутался с иноземкой этой, с Монсихой. У неё, царицы, доглядчики есть всюду. Да и братец Лев за племянником приглядывает; он, Лев, ведь ныне прозывается канцлер, то бишь второе лицо после государя.