Извелась царица Наталья, но так и не уследила за сыном: отошла в вышние пределы. Пётр уже никому не давал отчёта, никого не страшился огорчить. Он был сам над собой. И в делах своих истинно самодержавен.

Урок первого Азовского похода был усвоен. И теперь, отправляясь под Воронеж, он твёрдо знал, как ему быть. Лефорт сказался больным, боярин Шеин — первый генералиссимус, то есть генерал из генералов, — поведёт сухопутное войско вместе с Фёдором Головиным. Но пока что Фёдору велено прибыть к Воронежу и быть там вместе с царём.

Усадьба Фёдора располагалась на Никольской улице по соседству с Салтыковыми, Воротынскими и Шереметевыми. Улицу называли боярской, она как бы втекала в Кремль, в его Никольские ворота. К ним был переброшен мост через ров шириною аж до 17 сажен, облицованный белым камнем. Ров был глубок — в три человеческих роста и наполнялся водой речки Неглинки. Не один пьяный ярыжка успел потонуть в нём.

С отъездом царя Фёдор мог выбраться из Преображенского, опостылевшего ему, где он дневал и ночевал последнее время, в родные пенаты. Супруга его исплакала очи, его дожидаючись. И сыновья — Коленька, рано почивший Иванушка и Александр, Сашенька. Сказать по правде, он ими мало занимался: всё недосуг да недосуг. Поручил секретарю своему Петру Шафирову образовывать их, хотя они, по примеру батюшки своего, сами преуспели в образовании и иноземных языках.

Вырвался на два дня. Миловался с домашними первый день. На второй же уже не знал, куда себя деть, отвык от домашней благостности. Порешил отправиться на Спасский (ещё недавно Фроловский) мост, где по пятницам, а была аккурат пятница, бывала торговля книгами печатными и рукописными, равно и фряжскими листами — гравюрами от иноземцев.

Хотелось пойти пешим, благо улицу и площадь вымостили деревом. Но торговые люди, коими кишела Красная площадь, успели мостовые запакостить. Посему сапоги надел высокие, кафтан попроще. Кликнул камердинера Гервасия, секретаря Петра Шафирова, и пошагали, то и дело обходя хлюпавшие под ногами доски.

Поповский крестец ненадолго развлёк их. Там сбирались безвестные попы и дьяконы в надежде получить кой-какой приработок. А на Москве с её народом испытывалась всегда нужда во всяких требах. Кому что — кому поминки, а кому свадьба, кому отпеть, а кому и пропеть.

Поповского люда было много, а заказчиков куда меньше. Вот и бились за них: вопили на разные голоса, поносили друг друга. Глядь — и образовался круг. А в нём два попа мутузят друг друга. Скуфейки слетели, бородёнки размочалились. Вцепились друг другу в бороды. А они сальные да нечёсаные, руки скользят...

А из круга подначивают:

— Под микитки его, Ларивонка, под микитки.

— Лягайся, Кирилка, шибче.

Глядят — заливаются. Вот уж у одного из бойцов кровь носом пошла, у другого ухо надорвано. Клочья волос летят во все стороны.

Глядели, глядели, усмехались. А ведь грешно, ведь то духовные. Фёдор поморщился, буркнул:

— Доложу государю, дабы срам сей упразднён был.

— А что государь, — откликнулся Пётр, — стрелецких начальников надобно ко взыску призвать. Они порядок должны блюсти.

Гервасий добавил:

— Таковой кавардак тута от веку ведётся. Попам-то кормиться надо. А как, коли места нет.

Книжный ряд был немногочислен. Ничего особо выдающегося в этот раз Фёдор не обнаружил. Заинтересовала его рукописная книга, озаглавленная протяжно: «Житие и смертныя муки угодника Божия и великострадальца, погубленного от рук нечестивцов, духом возвышанного Димитрия, рекомого Солунским от еллинского града Солуни, в коем принял мученический венец свой». Полистав её, не нашёл ничего занимательного и вернул — в житиях святых о сём Дмитрии наверняка писано теми же словами.

А вот книга, изданная в Венеции на латыни, его заинтересовала. Она излагала учение арабского мудреца Ибн-Хальдуна, и в ней говорилось, что он был одним из столпов учёности на Древнем Востоке.

— Сколь хочешь за неё?

— Менее двух рублей не возьму, — сказал продавец.

— Ой ли! Дорого. — Однако не стал торговаться — купил.

Рубли были ещё Софьины, но серебро шло. Да и какой только монеты в обращении не было — лишь бы серебро, шиллинги, и талеры, и цехины, и дукаты, и солиды, и марки, и риксдалеры...

Пробовали на зуб: лишь бы не оловянные. А то были мошенники, лившие в формы олово: из одной тарелки выходило целое состояние.

Возвращались обратно тою же дорогой. Фёдор сказал:

— Ты, Петруша, за приказом числишься, а у меня служишь. Намедни государь, допрежь отправленья своего, повелел человека в Вену послать в рассуждении найма там сведущих людей в подкопном деле. Человека бойкого, немецким и латынью равно свободно владеющим. Я государю о тебе сказал. А он мне: молод-де твой Петрушка, надобен-де человек солидный. И порешили отправить дьяка Кузьму Нефимонова. Должен он под Воронеж с оными людьми к весне прибыть.