— Разно толкуют, — вздохнул Авраамий. — В простом народе слух идёт, что антихрист он, что от православной веры отошёл.

— Это и мне не раз слышно было, — молвил Пётр. — Это всё от стрельцов идёт, они народ мутят. А народ — что? Он видит в стрельце государева воина, стало быть, таковой прознал некую тайность. Да ещё монахи, которых государь укоротил. Бездельны они, а казною богаты. Не сеют, не пашут, а жнут!

— Монастыри разжирели, это верно, да и меж людей о том говорят.

— А ты что — без понятия? — произнёс Пётр, понизив голос. — И батюшка мой, и я сам мало-помалу в безверие впадаю. Да и как не впасть? Бог нас не слышит, всякие жестокости и неправды не укоротил. Давеча слышал я от Фёдора Алексеича моего: не могут-де быть блаженными нищие духом. Блаженны-де на самом деле возвышенные духом, а нищие есть юроды, побирушки.

— Вредные то толки насчёт государя, — согласился Авраамий. — От князя велено изветы нести ему на таких разносчиков, в Преображенском приказе пытать их без пощады. А насчёт Бога... Тёмное это дело, Пётр. Перестал он мешаться в дела людские, и это верно. А люди творят жестокости да неправды, и никто, никакая сила унять их не может.

— То-то и оно. Бог не мешается. Даёт о себе знать громом да молнией. Да кого этим устрашишь, Бог поит и кормит служителей его. А те, в свою очередь, твердят: всякая власть-де от Бога.

— Далеко мы с тобою зашли, Пётр. Побережём головы наши. Они благоверному царю и государю нашему ещё послужат.

На том и разошлись. Пётр был по-прежнему тайным секретарём при Головине, и Фёдор Алексеевич весьма ценил его за быстроту мысли и смекалистость. Знание языков тоже пришлось к делу не в последнюю очередь. Головин иной раз доверял ему вести переговоры с иноземными послами.

Ныне же государь затребовал Головина к себе, дабы тот присутствовал при его переговорах с цесарским канцлером графом Кинским. В Вене царь перестал таиться: в общем-то его инкогнито было бесполезно — чересчур был узнаваем.

Дворцовая пышность с её церемонностью действовала на царя угнетающе. И на его спутников тоже: все они привыкли к простоте. Пришлось, однако, терпеть.

Государь вёл переговоры о возмещении убытков, нанесённых двумя Азовскими походами. Ему хотелось получить от турок Керчь-Корчев, где некогда обосновались русичи.

Граф вежливо улыбался. О да, разумеется, император был бы не против. Однако постановка вопроса весьма щекотлива: без нажима султан Керчь не отдаёт. Уступка? О, об этом не может быть и речи: пусть его величество царь довольствуется тем, что приобрёл. Он может добыть Керчь только воинской силой.

— Если бы государь император Леопольд вошёл бы в комплот с другими христианскими государствами противу турка, — настаивал Пётр, — то султан бы вынужден был уступить. А так склонность цесарской стороны к переговорам о мире султан трактует как признак слабости. Не мудрее бы явить силу той стороне, которая уже не раз была под стенами Вены. И только Бог христиан спас австрийскую столицу от бесславного разорения.

— Конечно, мы защищали нашу столицу, уповая на милосердие Божие, — парировал граф Кински, — но и доблестные наши полки решили дело...

— С помощью доблестного рыцаря короля Польши Яна Собеского, — подхватил Пётр с ехидцей, — кабы не он, турок бы одолел.

— Не говорите так, ваше царское величество, — граф Кински по-прежнему вежливо и сухо улыбался, — мы тогда выстояли, а потом и перешли в наступление.

— Эх, граф, — с досадой оборвал его Пётр, — вижу — нам никак не сговориться. Отчего же?

— Его императорское величество не склонен в настоящее время прибегать к силе ни в каком споре. Мы достаточно пролили крови за дело европейских народов, для их спокойствия. Разумней, на наш взгляд, заключить мир, нежели прибегать к войне. Удивляюсь, ваше величество, государь московский, отчего вы не довольствуетесь приобретённым вашим победоносным оружием.

— Оттого, граф, что интересы моего государства побуждают меня иметь опору на южных морях.

— Но вы же обладаете громадной территорией, за вами целая страна света — Сибирь.

— Страна-то страна, — досадливо отвечал Пётр, — но нищая и выхода не имеющая.

— Как так? — подивился граф.

— А вот так: вход из Европы есть, а выхода нету. А мне надобен выход морской в европейские страны, равно и в азиатские.

— Что ж, решайте свои проблемы сами, — любезно отвечал граф. — Мы не в силах вам помочь. Да, могу признаться, мы ведём переговоры с министрами Оттоманской Порты, преследуя притом преимущественно коммерческий интерес. Ибо как вам, наверное, известно, Оттоманская империя была в недавние времена основным торговым партнёром нашего государства. Терять столь выгодный рынок было бы неразумно.