Она ждала и дождалась. Царь был ненасытен. Он обращался с ней, как с куклой. Он подымал её над собой и потом снова опускал на себя, заставлял нагибаться над постелью, и она трепетала, словно нанизанная на шомпол. Он был неистощим — так во всяком случае ей казалось — и словно бы желал взять реванш за первое поражение.

Окончательно изнемогши и иссякнув, он свёл её вниз и обратился к Брюсу:

— Скажи ей, пусть приходит завтра ввечеру. Нет, завтра недосуг. Послезавтра. — И добавил: — Аппетитная бабёнка. Охоч я до неё. Ещё пару раз полакомлюсь. Может, и более.

Он продолжал наезжать к Кнеллеру: ещё один сеанс — и портрет будет закончен.

— Похож, Яша?

— Натурально, государь. Великий искусник сей изограф.

— Спроси, во что ценит мою парсуну.

Брюс спросил. Пётр собственноручно отсчитал пятьсот гиней. Казалось, сам счёт доставляет ему удовольствие, а тёплые золотые кружочки скользили меж пальцев.

Все дивились сходству, находя его совершенным. Царь остался доволен.

— Впредь с него делать медали, а также наградные эмали, — распорядился он.

Напоследок государь указал написать в «юрнале» таково:

«Пересмотрев все вещи, достойные зрения, наипаче же то, что касается до управления, до войска на море и сухом пути, до навигации, торговли и до наук и хитростев, цветущих тамо, часто его величество изволил говорить, что оной Английской остров лучший, красивейший и счастливейший есть из всего света. Тамо его величество благоволил принять в службу свою многих морских капитанов, поручиков, лоцманов, строителей корабельных, мачтовых и шлюпочных мастеров, якорных кузнецов, компасных, парусных и канатных делателей, мельнишных строителей и многих учёных людей, такоже архитекторов гражданских и воинских».

Роман с Летицией недолго длился.

— Сыт я ею, — признался он Брюсу. — Ублаготворён. Утолил голод телесный. Вот передай ей сей кошель с гинеями.

Летиция, пересчитав монеты, осталась недовольна:

— Скажите своему господину, что царь московский мог бы быть щедрей. Тут всего пятьсот гиней.

Брюс передал. Пётр поморщился и буркнул:

— Я пятьсот гиней заплатил искуснику художеств за портрет мой. А она никакого искусства не показала, токмо то, что я ей навязал. С неё за то бы взять.

Четыре с небольшим месяца провёл Пётр с волонтёрами своими на Британском острову. Итоги были подведены. Счёт им представил адмирал Бернбоу, в особняке которого они квартировали.

Адмирал обратился к королю с жалобой, прося о возмещении убытков. Перечень повреждений утрат и разрушений был велик и занимал несколько страниц. Были испакощены пол, стены и потолок, переломана вся мебель, не исключая кроватей, столов и стульев, в негодность пришли все постельные принадлежности, а также ковры, разбиты рамы картин и повреждены сами полотна... Разрушения коснулись парка, его аллей и даже лужаек.

«Ваше величество можете сами убедиться, сколь варварски обошлись московиты с моим имуществом. Я оцениваю ущерб, нанесённый ими, в 320 фунтов стерлингов...»

В ту пору это были великие деньги. Они, разумеется, были выплачены.

27 апреля 1698 года московские гости Лондона высадились в Амстердаме.

Всё сделанное в тайности и неправедно рано или поздно, но непременно открывается. А иной раз обращается против самого тайноумыслителя.

Не успел Пётр возвратиться в Амстердам, как Фёдору Головину поведали, что цесарь австрийский ведёт переговоры с султаном о заключении мира. Да не простого, а Вечного. А это было против прежнего уговору.

Конечно, цесарь и Вена много претерпели от турок. И кабы не король Ян Собеский, сей доблестный воитель, захватили бы они Вену. Он бивал османов и под Хотином, и в иных местах. Ныне же король Ян в бозе усоп, и некому дать отпор нечестивцам врагам Христова имени...

Но вот откуда Пётр не ожидал удара, так это от короля и штатгальтера Вильгельма, столь высокочтимого: выяснилось, что он выступил посредником в мирных переговорах с турками. И Венецианская республика откатилась от противотурецкого союза. Ну, а где конь с копытом, там и рак с клешней: Генеральные штаты тож вели в тайности переговоры с турками.