— Нет? Ну да бог с ней, эта уж больно хороша. Не отпустишь ли ты её, брат Август?

— Так ведь она жена моего церемониймейстера. Он, правда, довольно немощен, но исправляет свои обязанности достойно. У неё к тому же трое детей мал мала меньше.

— Фу ты! — невольно вырвалось у Петра. — Эдакая незадача, и что муж ейный?

— Рогат, но носит свои рога с достоинством светского человека, графа и придворного, — отвечал Август со смехом. — Впрочем, тебя ждёт вполне достойная перемена, то есть твоя избранница.

— Да не надо мне перемены — подавай графиню! — отмахнулся Пётр.

— Сожалею, но она нынче занята, — уклонился Август. — Но ты останешься доволен своим выбором.

— Ладно. О чём станем говорить?

— Об общей политике. Надеюсь, мы с тобой не для того встретились, чтобы посвящать всё время удовольствиям.

— Истинно так, не для того. Делу время, а потехе час — как говорят у нас на Руси.

— И у нас сходно.

— Я вижу главную важность в союзе противу турок.

— Тут мы с тобой всецело сходимся: турок да татарин наш вековечный враг. Покойный король Ян заповедал нам не складывать оружия. Для того я переменил веру.

— Да ну?! — удивился Пётр.

— Истинно так. Был я лютеранин, а стал католик. Престол Польши обязывает.

— Да ведь вера одна и та же — христианская, — озадаченно произнёс Пётр. — Впрочем, я давно размышляю о религии и о Боге. Запутали нас церковники, брат Август. По их выходит менять веру — смертный грех, а по мне — Бог един, и все мы его дети. И скажи мне на милость, переменилось ли нечто в тебе самом?

— Ничего во мне не переменилось, — со смехом отвечал Август. — Каков я был, таков и остался.

— А как же — вера отцов?..

— Сам же ты сказал, что Бог един, и все мы его дети.

— Что ж, коли так, то и я готов побывать в сетях иной веры, испытать, каково там дышится.

— Тебе-то зачем? Ты как был в лоне православия, так и оставайся в нём.

— Всё мне испытать охота, — вздохнул Пётр. — А я давно приглядываюсь к монахам нашим: не пашут, не жнут, а богато живут. Намерен их укоротить.

— Не забывай, однако, что Бог — наш хранитель, ибо всякая власть от Бога, как сказано в Священном Писании. Оставим всё как есть.

Пётр согласился. Заговорили о втором недруге.

— Второй недруг — швед, — сказал Август, и Пётр с ним согласился.

— Молодой король Карл по счету двенадцатый очень воинствен, — с тревогой произнёс Август.

— У него ещё молоко на губах не обсохло, — заметил Пётр. — На десять лет меня моложе, ещё, стало быть, в возраст не вошёл.

— Я со вниманием ловлю вести из Стокгольма. Он необуздан, этот Карл, — озабоченно проговорил Август. — У него воинственные замыслы, вообразил себя вторым Александром Македонским и мыслит покорить полмира. Стортинг пляшет под его дудку, вся казна служит армии. Ты, брат Пётр, тоже у него на мушке.

— Ну, это мы поглядим, — самодовольно произнёс Пётр. — У меня свой счёт к шведу есть. И наперёд вижу: не избегнуть вам схватки. Запер он от меня море Балтийское, исконными Новгородскими землями овладел.

— Будь настороже с ним, — сказал Август, думая о чём-то своём.

— Я вот управлю войско, введу регулярство на манер того же шведа либо на твой, со стрельцами покончу. Сколь долго батюшка мой с ними вожжался, а всё толку никакого — торгаши это, а не воины.

— Тут я тебе не советчик, — уклонился Август.

— Вестимо. Токмо вырву я сей бунташный корень и наберу солдат, годных к воинскому промыслу. — И неожиданно снова спросил: — Скажи мне, брат Август, как на духу; не почуял ли ты, что с переменою веры в тебе самом нечто переменилось?

— Нечего мне таить: ничего во мне не переменилось ни на йоту, — с полной откровенностью отвечал Август.

— Вот и я так думал: всё то же наполнение в человеке остаётся. Разве что обрядность поменялась. А она, обрядность, от людей, а не от Бога.

За пиршественным столом, когда Август демонстрировал свой неуёмный аппетит, Пётр стал подзадоривать его:

— Кажи свою силу, о коей я много наслышан.

Август не стал чиниться: взял серебряную тарелку, а она была довольно массивной, и неуловимым движением свернул её в трубку.