Но Пётр кивнул:

— Занятно. Валяй далее!

— Первые пять книг Ветхого Завета, Пятикнижие есть священная для жидов Тора. И вообще у нас, православных, очень много общего с жидами.

Пётр захохотал.

— Ишь как запел! Соловьём! А всё ж уклонился спрашивал ведь я, не блюдёте ли свой закон в тайности?

— А если кто и блюдёт, кому от этого вред? — задорно отвечал Шафиров, видя расположенность Петра.

— Оно, конечно, так, но попам, должно, обидно: сколь много старались, а всё ж не до конца искоренили жидовскую ересь.

— Слышно, государь, таковая ересь была на Руси в правление великого князя Ивана Васильевича, — вступился Головин. — Пошла она от некоего жида Схарии, а тот развёл её в Новгороде. А потом перешла она в Москву, два новгородских протопопа встали во главе кремлёвских храмов, митрополит московский тоже втянулся. А близ великого князя обретался дьяк Фёдор Курицын, бывший у него в доверенности. Он и развёл ересь в Москве.

— Чего ж они добивались?

— А того, чтобы отклонить людей от почитания икон, святых, монашества...

— Сие разумно, — подхватил Пётр. — Мирские захребетники. Далее, далее.

— Отрицали божественность Иисуса Христа, святой Троицы, — словом, покусились на устои.

— Ну и что же?

— А то, что кабы не Иосиф Волоцкий, великий проповедник, зажигавший словом паству, она бы процвела. Ещё сноха князя Елена Глинская придерживалась ереси. А князь её слушался. Ополчились церковные иерархи, и с ересью было покончено. А главных еретиков — Курицына, его брата Волка и других — сожгли.

— В вере должна быть простота, — неопределённо протянул Пётр. — А вероучители наши чрезмерны в ейном языке и прочем ином. Однако ты, Фёдор, глубоко копаешь в прошлом.

— А ещё, государь, — продолжил Фёдор, поощрённый царём, — был на Руси при великом князе Ярославе Мудром духовный писатель Лука Жидята, тоже крещёный.

— Видать, не всё так просто, видать, у жидовства есть свои приманки. А ежели всё так, как сказывал Шафирка, то грех на него ополчаться с той свирепостью, с коей громят его наши иерархи. Чужую веру можно не принимать, но уважать её должно. Я, к примеру, не враг мухамеданства, но противу султана зуб же имею и иметь буду, — подвёл итог Пётр.

— Осмелюсь заметить, ваше царское величество, — подал голос Шафиров, — что в основе всех гонений лежит боязнь потерять власть над душами. А власть над душами — это денежки.

— Верно говоришь, верно, — оживился Пётр, — всяк поп от прихожан свою прибыль имеет. А коли они от него отойдут, он той прибыли лишён будет. А архиереи? Они города и деревнишки доят и от попов своих изрядный доход имеют. О монастырях не говорю — они и землёю владеют, и оброк им платят. Но без церкви нам, потентатам, никак нельзя — она народ в узде держит и нашей власти велит повиноваться.

— Безропотно, безропотно, — торопливо вставил Головин. — Экий у нас разговор интересный получился, государь. Безгневно, милостиво были мы выслушаны, и наши резоны приняты.

— Отчего же не принять, коли они разумны. Я разумность ценю высоко, равно как и справедливость. А выслушать готов и каторжника, ежели он свою правоту докажет.

— Да, правда превыше всего, — вставил Головин.

— Но у меня есть и своя, царёва правда, — сказал Пётр. — Ею интерес государственный повелевает.

А ведь бывает так, что у подданного своя правда, а у государя — своя. И они никак не сходятся. Тут уж я за государственный интерес стану стоять непреклонно.

— Вестимо так, государь, — поддакнул Фёдор. — Тут и наш брат, подданный, в каком бы ранге он ни был, обязан к послушанию.

— Ежели я с подданными своими стану мыслить розно, то приведёт это государство к худу, — убеждённо произнёс Пётр. — Но я меру справедливости знаю и её не нарушу.

— А стрельцы? — не удержался Пётр Шафиров.

— А что стрельцы? Это войско старинное, оно свой век отжило. Узрели все и в Англии, и в голландских Штатах, и тут, у Августа — всюду регулярство в войске устроено. А без регулярства, без строя, без воинской науки как быть? Стрельцы в бой идут как — помните? Толпою! Так они при батюшке выучены, мир праху его. А с толпою на войне какой разговор? Пули да ядра мигом разнесут. Оттого и бунтуют, что толпа. Нет, я им конец положу.

— Семьи у них великие, государь, — осторожно заметил Головин. — Жаль жёнок ихних да детишек.