За соседними столами, как малые луны на орбите этого солнца, сидя т менее яркие светила бомбейского мира дерновых дорожек — букмекеры, тренеры, голодные игроки, вынюхивающие, на кого нужно ставить. Бобби замечает толстого англичанина, который разглядывает происходящее с особым интересом. Он садится рядом с ним и спрашивает, что происходит.

— Лошадь Мешка опять пришла первой.

— Это которого?

— Которого? С золотом, разумеется. Ты не будешь против, если я попрошу тебя освободить этот стул? Я жду кое-кого.

— Конечно. Но скажите только, какой жокей выиграл — Торренс? Он, несомненно, везунчик. Его жена ослепительно хороша.

Толстяк смеется.

— Эта женщина? Она ему не более жена, чем я. Но и тебе тут не на что надеяться. Судя по твоему внешнему виду, она тебе не по карману. Ну, ты уйдешь наконец?

Бобби встает и пробирается ближе к бару, где заказывает себе безалкогольный напиток и глазеет на не-жену Торренса. Пожалуй, она даже красивее, чем когда он ее впервые увидел. Ее волосы коротко острижены сзади и падают вперед, на лицо, открывая шею бесстыдно-чувственной белизны. Когда девушка смеется и пьет вместе со своими компаньонами, ее глаза шаловливо искрятся.

— Бобби? Бобби! Что ты здесь делаешь?

Инкрустированный блин — лицо бельгийской клиентки миссис Перейры. Это та молодая женщина, которая всегда хочет знать новости о своей сестре — как ее зовут? — Га… Гал… Ган… Ганнэ? Она язвительна, и любознательна, и пьяна, ее стремительные руки, рассекая воздух, оставляют за собой сигаретный пепел и лужицы джина с вермутом. Он пытается угадать.

— Мисс Гарнье?

— Бобби! Я не думала, что увижу тебя в таком месте. В таком дорогом месте!

— Вероятно, я мог бы сказать то же самое о вас.

Ее лицо затвердевает.

— Я часто бываю в «Гринз». Я — европейка.

— Так вы, наверное, многих тут знаете?

— Разумеется, — защищаясь, говорит она. Бобби замечает темные круги у нее под глазами.

— Например, тех, кто сидит там с сэром Мешком?

— Это жокей Мешка, и Элвин, один из стюардов в джимкхане [135] , и…

— А эта женщина с Торренсом?

— Почему ты о ней спрашиваешь?

— Не ваше дело.

Рот мисс Гарнье округляется в маленькое оскорбленное «о», и она резко поворачивается к нему спиной. Бобби, проклиная себя, хватает ее за руку. Она пытается освободиться и яростно смотрит на него. Он призывает на помощь свой лучший, самый нежный взгляд.

— Простите меня.

— Пусти!

— Простите. Я не хотел вам грубить.

— Вполне возможно.

Ее решимость ослабевает. Она немного расслабляется в его захвате.

— Пожалуйста, отпусти мою руку.

Бобби отпускает ее. Вместо того чтобы уйти, мисс Гарнье делает шаг к нему. Она благоухает каким-то удушающим парфюмом из апельсиновой воды, и он отклоняется назад, выгибая спину над стойкой, — в поисках свежего воздуха.

— Ты очень плохой, — сообщает она. — Я думаю, ты уже очень плохой.

— Уже?

Она нетерпеливо цокает языком.

— Только очень молодой.

Рука с сигаретой гладит его щеку, едва не задевая глаз. Она призывно улыбается ему и готова продолжить, но какой-то мужчина бесцеремонно похлопывает ее по плечу. У него кирпично-красное лицо в оспинах.

— Пойдем, Диана, или как там тебя. У меня мало времени.

Он зыркает на Бобби. Мисс Гарнье моргает, но складывает губы в улыбку:

— Разумеется, дорогой. Я уже иду.

— Диана, как ее зовут? — молит Бобби. — Скажите мне, как ее зовут!

Она смотрит на спутника, который стучит по циферблату часов. Затем поворачивается к Бобби. Неожиданно она кажется ему бесконечно усталой, вся архитектура ее лица — на грани коллапса.

— Ее зовут Лили Пэрри. А я — не Диана. Я Дэльфина.

Бобби кивает. Она еще раз произносит свое имя, разделяя слоги. Дэль-фи-на. Затем уходит, полувытолкнутая из бара своим нетерпеливым мужчиной. Мгновение спустя Бобби уже забывает о ней, зачарованный Лили Пэрри.

Она совершенна. А Бобби, разумеется, не единственный, кто так думает. Кажется, сам бар слегка изменил расстановку вокруг нее: колонны наклонились вперед, поручни изогнулись а стулья выстроили своих оккупантов в шеренгу. Мужчины за ее столом нагнулись к ней, будто склоны гор, одетые в смокинги. По всему битком набитому главному залу и на террасе заняты все выгодные точки, где наблюдатель мог бы стоять, непринужденно покуривая. Это занятие — наблюдение — представляется настолько модным, что несколько мужчин, при других обстоятельствах прислонившихся бы куда-нибудь или занявших шезлонги, вынуждены прогуливаться и прохаживаться, что в ограниченном пространстве бара «Гринз» субботним вечером — определенно второсортное удовольствие.