Мяч за мячом, летний триместр катится к завершению. Помимо большой конторской книги, есть еще его личные записи. Первый блокнот заполнен, начат второй — с такими записями, как викторианский бисквит [157] , шмель, честная игра и землекоп. Два ряда записей объединяются в грамматику поведения, социальный язык, который можно записать и снова прочитать, когда-нибудь в далеком будущем, и реконструировать Чопхэм-Холл из узора траекторий, точек и фигур.

Иногда Джонатан думает о Поле. Он ничего не писал со времени своего исключения. Джонатан хочет узнать у доктора Ноубла его адрес, но не решается. Он говорит себе, что это плохо отразится на ситуации — и это правда, но истинная причина в другом. Он чувствует, что потерял друга. Потому что не защитил его. Потому что не сказал ему правду.

Это чувство становится еще мучительнее однажды вечером, когда Фендер-Грин стучит в дверь его комнаты для занятий. Джонатан слышит его издалека. Фендер-Грина с головой выдают повизгивания и удары: кто-то из лизоблюдов спасается от преследования через комнату младших классов, бежит по этажу, а за ним грохочут тяжелые шаги. Фендер-Грин очевидно пьян. Он вваливается в кабинет, как лунатик, одна пола его рубашки свисает из брюк мятой белой занавеской.

— Джонни? Вот ты где, Джонни.

— Что тебе нужно?

— Джонни. Вот ты где. Никаких обид, Джонни, мой мальчик. Никаких обид.

Джонатан молчит.

— Никаких обид, мальчик Джонни. Ты милый парнишка. И я тебе нравлюсь, правда же, нравлюсь? Нравлюсь тебе.

Он тяжело приваливается к камину в поисках опоры.

— Слушай, Бриджмен. Иди сюда. Ты милый парнишка. Ты всегда так мило выглядишь.

— Не подходи ко мне.

— Ты такой милый.

— Отвали, Фендер-Грин.

Фендер-Грин делает шаг вперед, но видит выражение глаз Джонатана. Еще мгновение он сомневается, раскачиваясь взад-вперед на коврике.

— Я тебя еще достану, — говорит он. — Я буду в колледже Церкви Христа [158] в следующем году.

Затем он вываливается из комнаты.

В День основателей, последний день триместра, Джонатан гуляет по лужайке между двумя и четырьмя часами и не слышит окриков в свой адрес. Миссис Дом регулирует движение своих служанок с кухни и на кухню. Они носят большие блюда с огуречными сэндвичами, а струнный квартет пятиклассников выпиливает Моцарта под полосатой маркизой. Поскольку мистера Спэвина тут нет, Джонатан волен бродить сквозь толпу в одиночестве, наслаждаясь ощущением ослабевающих пут, ощущением, что Чопхэм-Холл осыпается с него, кирпичик по кирпичику. Вокруг него стоит звон язвительных диалогов. Несмотря на то что доктор Ноубл поднялся на подиум и произносит речь о длинных путях и примере, Джонатан не испытывает необходимости записывать. Есть вещи, которые уже въелись ему под кожу. Вместо того чтобы слушать доктора, он уходит с лужайки и стоит один в холле, засунув руки (демонстративно, незаконно) в карманы, праздно изучая ряды поблекших фотографий на дубовой панели переднего коридора. Старые школьные команды. У всех прямые спины и руки, сложенные на груди, — лучшие регбисты, футболисты, атлеты и игроки в крикет, цепочкой растянувшиеся в прошлое, в удаленные времена сепии. Регби, европейский футбол, атлетика… крикет. В 1893 году. Вот он, в белой форме, высокий и неповоротливый, лицо похоже на неровно расколотый кирпич: Ф. М. В. Бриджмен. Его отец… Джонатан поспешно уходит и поэтому не замечает, что рядом с одиннадцатью фигурами в белом стоит очень хрупкий и бледный мальчик в школьной форме. В руках у него большая книга в кожаном переплете. Согласно легенде, это Р. А. Форрестер, секретарь соревнований. Если присмотреться, видно, что его глаза затуманены сенной лихорадкой.

Закрой глаза. Тепло. Постарайся скользнуть поглубже.

— Сэр!

Водянистый свет просачивается сквозь стекло.

— Сэр! Двадцать пять минут восьмого, сэр.

— Ох, поди прочь, Уиллис.

Прокисший запах собственного тела. Металлический привкус во рту. Красное вино. Если сесть в крова ти, будет нехорошо. Неодобрение Уиллиса.

— Могу я смиренно напомнить, что сэр дает званый завтрак этим утром? Вскоре прибудут другие юные джентльмены.

Завтрак?

Дьявол!

Несмотря на начало лета, оксфордские утра сыроваты. Уиллис разводит небольшой огонь в камине. Его подопечный передвигается поближе к теплу, сложив руки на груди поверх ночной рубашки. Слуга гремит кувшинами и тазами с водой и постепенно соблазняет мистера Бриджмена на то, чтобы побриться и одеться. Без пяти восемь тот сонно сидит во главе исцарапанного круглого стола, накрытого льняной скатертью, на нем — подставки для гренок, чайные чашки и высокий серебряный кофейник.

Десятью минутами позже воздух уже посинел от трубочного дыма, и Уиллис раскладывает на тарелки бекон, яйца, панированные отбивные из барашка, сардельки и томаты-гриль для шумного стада юных джентльменов, занятых обсуждением сравнительных достоинств Мидлтона [163] и Мэрлоу [164] . Все джентльмены одеты похоже — в серые фланелевые брюки, светлые рубашки, жилетки и пиджаки из легкого шотландского твида. Они непрерывно посасывают тяжелые трубки из корня эрики [165] и размахивают ими, Чтобы подчеркнуть важные аргументы. Случайный наблюдатель с трудом мог бы отличить одного от другого.

Однако он подметил бы определенные признаки, обозначающие нишу этой группы в экологии университета. Это преобладание ярких галстуков, некоторые из которых сшиты из шелка, необычная длина волос, которые в нескольких случаях (скандально, рискованно) достают до воротничка. Таковы безошибочные признаки эстета. Правда, эти экземпляры являются всего лишь студентами первого курса. Позднее наиболее увлеченные из них будут красоваться в полном облачении — широкополые шляпы, мягкие брюки и пиджаки необычного кроя и происхождения. Минимум один из них начнет использовать духи.