Вопрос звучит смешно, потому что группа Я.Б. Зельдовича разрабатывала конструкцию первой А-бомбы, и именно за нее будущий трижды Герой Социалистического труда получит свою первую Звезду. Тем не менее в апреле 1948 года уполномоченному Совета Министров СССР а. Бабкину было поручено проверить всех сотрудников Института химической физики АН СССР «на благонадежность», а именно в этом институте числились и Харитон, и Щелкин, и Зельдович, и многие другие ученые, выполнявшие «специальные работы по тематике Первого главного управления».

Тов. Бабкин начал знакомиться с личными делами сотрудников, и тут же был потрясен своим открытием: «при проверке выяснилась засоренность и концентрация большого количества лиц, скомпрометированных в политическом отношении».

15 научных сотрудников, по мнению тов. Бабкина, представляют особую опасность. Среди них:

«II. Зельдович Яков Борисович — 1914 г. рождения, нач. теоретического отдела. Родители его матери и сестра матери живут в Париже. Сестра отца, Фрумкина Р.Н., в 1936 г. — арестована. В настоящее время Зельдович категорически отказывается работать в институте и добился зачисления в штат лаборатории Ю. Харитона. Допуск № 1515/8068 от 18.У11.1946 года».

Уполномоченный СМ СССР был глубоко убежден, что им найдено «гнездо потенциальных шпионов и предателей», так как у них была не только «сомнительная» национальность, но и глубокие связи на Западе.

В своем письме «наверх» (а точнее, традиционном для того времени доносе) тов. Бабкин не может удержаться, чтобы не высказать свое мнение и о руководителях института, хотя ему было поручено проверить только рядовых научных сотрудников:

«Кроме перечисленных лиц, как Вам известно, в институте работают заведующими лабораториями Лейпунский Овсей Ильич, имеющий в Америке родных отца. Брат Лейпунского был арестован органами НКВД, и (…) — быв. активный троцкист, осужденный в 1936 году и прибывший из заключения в 1943 году…»

А.Н. Бабкин глубоко убежден, что им раскрыта преступная группа, конечно же, допускать к секретным работам никого нельзя… Он не сомневается, что будут приняты какие-то меры против этих научных сотрудников, просит его об этом проинформировать.

Однако ничего не происходит. Но письмо А.Н. Бабкина подшито «в дело». Оно тайно будет храниться в документах «Атомного проекта СССР» почти полвека. Ни Зельдович, ни Лейпунский, ни их коллеги по институту так и не узнают об этом письме, которое могло сыграть свою роковую роль, если бы в августе 1949-го испытания первой атомной бомбы закончились неудачей.

Впрочем, Яков Борисович Зельдович прекрасно понимал, какую цену ему приходится платить за свою причастность к «Атомному проекту». И, прежде всего, это было испытание молчанием. Несколько раз я пытался уговорить академика хотя бы что-то рассказать об первых испытаниях ядерного оружия. «Не имею права говорить!» — отвечал Яков Борисович. И лишь однажды он как бы невзначай заметил:

— Меня поразила трава. Была удивительная тишина, и вдруг я вижу, как трава легла — это пришла ударная волна. Тишина и поникшая трава — главное впечатление от ядерного взрыва.

Зельдович среди всех участников «Атомного проекта» был, пожалуй, самым «нестандартным» ученым, доставлявшем хлопоты всем властителям — от Сталина до Горбачева.

Его участие в создании атомного оружия отражалось на его груди. Изредка он надевал все свои награды. Специально, чтобы шокировать окружающих! И было от чего… На его пиджаке сияло три Звезды Героя Социалистического Труда, медаль лауреата Ленинской премии и три — Государственной. А орденов не счесть. Впрочем, некоторые из них сам Яков Борисович забывал, куда именно положил. Однако он неизменно подчеркивал, что не прочь получить очередную награду, если уж заслужил. И даже друзья не всегда различали шутит Яков Борисович или нет.

Ситуация с присуждением второй Ленинской премии Зельдовичу остается в архивах «Атомного проекта СССР» одной из самых загадочных. И самому Н.С. Хрущеву пришлось вмешаться в конфликт, который возник из-за неясной позиции самого Зельдовича.

А дело складывалось так.

Как известно, Ленинская премия присуждалась только один раз. Однако в списке соискателей ее в 1959 году вновь появились знакомые фамилии — Харитон, Сахаров и Зельдович. Было создано принципиально новое «изделие», и именно эти трое ученых (плюс еще трое ученых из Арзамаса-16) были среди ее основных создателей. Харитон и Сахаров попросили убрать их из списка, так как раньше уже получили Ленинские премии, а Зельдович этого делать не стал. Комитет по Ленинским премиям исключил Зельдовича из авторского коллектива, мотивируя тем, что второй раз нельзя присуждать эту премию. Яков Борисович возмутился таким решением: по какому праву «его лишают той работы, которую он сделал?»

Кто же смеет обижать такого ученого, как Зельдович?!

Министр Е.П. Славский и И.В. Курчатов решили не ссориться с Зельдовичем и заявили президенту Академии наук и председателю Комитета по премиям А.Н. Несмеянову, что Ленинская премия академику Я.Б. Зельдовичу может быть присуждена второй раз «в порядке исключения».

Теперь уже в тупиковой ситуации оказался президент АН СССР.

Впрочем, Александр Николаевич раздумывал недолго: он тут же обратился к М.А. Суслову, который по линии ЦК партии курировал Академию, мол, «возможно ли сделать исключение с Ленинской премией для академика Зельдовича»?