Шрифт:
В ту ночь в реакторном зале дежурил сам Курчатов.
«Посередине — реактор. Надо проверить, загрузить свежие блочки, — продолжает свой рассказ Ефим Павлович Славский. — И он тогда через лупу все их рассматривал: проверял — нет ли поврежденных? У нас была сигнализация устроена так, что если бы радиоактивность больше положенной нормы стала бы, то звонки зазвонили бы. Кроме того, звуковая сигнализация была дублирована световой — разные лампочки загорались. Но так как «гадость» была большая, то мы, конечно, выключали эти самые звонки и вырубали световую сигнализацию. А тут вдруг, понимаете, она загорелась, Игорь Васильевич сидел у стола. В одном ящике у него — эти облученные блочки. Он их осматривал и клал в другую сторону… Ионизационную камеру мгновенно доставили. И установили, что у Игоря Васильевича в этом самом месте находятся мощно облученные блочки. Если бы он досидел, пока бы все отсортировал — еще тогда бы он мог погибнуть! Вот такие самоотверженные дела у нас были!..»
Несколько раз Л.П. Берия получал от своих сотрудников информацию о том, что Курчатов и Славский игнорируют правила радиационной безопасности, бывают там, где находиться персоналу запрещено. Одна из жалоб дошла до самого Сталина, и тот приказал строго следить за обоими, и особенно за Курчатовым. Теперь охрана действовала решительно, да и сам ученый начал вести себя осторожнее — он уже почувствовал недомогание: симптомы лучевой болезни уже начали проявляться…
Опаленные ядерным пламенем
Радиация не разбирала, где академик и где рабочий, — она расстреливала всех.
24 июня 1948 года в «Особой папке» появляется письмо уполномоченного при СМ СССР на комбинате № 817 И.М. Ткаченко (Экз. № 1). Адресовано оно Л.П. Берии.
В нем говорится:
«В настоящее время после пробного пуска объекта «А» ряд помещений в процессе наладки механизмов и аппаратуры периодически подвергается высокой активности.
Академик Курчатов И.В. игнорирует иногда все правила безопасности и предосторожности (особенно когда что-либо не ладится) и лично заходит в помещения, где активность значительно выше допустимых норм. Товарищ Славский Е.П. ведет себя еще более неосмотрительно.
Так, 21 июня товарищ Курчатов спустился на лифте на отметку минус 21 метр в помещение влагосигнализаторов в то время, когда активность в нем была выше 150 допустимых доз.
Прикрепленные к нему работники охраны МГБ, не будучи на сей счет проинструктированными, а сотрудники радиометрической службы, преклоняясь перед его авторитетом, не препятствовали тов. Курчатову заходить в места, пораженные активностью.
Во избежание могущих иметь место серьезных последствий я обязал тов. Славского и начальника радиометрической службы объекта тов. Розмана не пропускать тов. Курчатова в помещения, где активность превышает допустимые нормы. В таком же направлении проинструктированы и прикрепленные к нему работники МГБ…»
Игорь Васильевич начал было протестовать, мол, никто не имеет права его ограничивать. Однако с Берией у него состоялся серьезный разговор, после которого Курчатов некоторое время строго следовал инструкциям.
Очередная авария на объекте «А» заставила Курчатова и Славского забыть и о дозах, и о распоряжениях Берии…
Радиация действовала на каждого человека по-своему: одним она укорачивала жизнь, иногда сокращала ее до нескольких дней и месяцев, к другим была «благосклоннее».
История комбината «Маяк» свидетельствует: за незнание приходилось расплачиваться очень дорогой ценой. Но иного пути не было — новые технологии рождались из ошибок, и за каждой из них стоит человеческая судьба. Некоторые погибали, но не знали, что от «лучевки» — об этой болезни нельзя было упоминать.
Только спустя полвека «лучевиков» комбината «Маяк» приравняли к «чернобыльцам». Облучение везде остается облучением, дозы дозами. А здесь у некоторых они приближаются к тысяче рентген. Напоминаю: смертельной считается в пределах четырехсот. Но это случается тогда, если рентгены получены сразу, за короткий промежуток времени. Пожарные и операторы в Чернобыле, которые вскоре погибли, именно так «набрали» свою смертельную дозу. А на «Маяке» в самом начале атомной эпопеи люди накапливали по две-три такие дозы, будто каждому из них выпало прожить три жизни.
Мы встретились в музее «Маяка». Было такое ощущение, что они появились из небытия.
Я попросил их представиться.
— Бородин Владимир Алексеевич. На «Маяке» с 1951 года. Был главным прибористом комбината.
— Константинов Владимир Михайлович. С 53 года здесь. Ушел на пенсию с заместителя главного инженера завода 20, то есть плутониевого завода. А до этого был на заводе 235. Это радиохимическое производство.
— Апенов Эдуард Григорьевич. На «Маяке» с 1952 года. На реакторном производстве все время, от первых реакторов.