— Живу, — вздохнула она. — Детей учу.

— А своих имеешь?

— Имела дочь… В эвакуацию, после смерти мужа, похоронила. Я только приехала на север, никого не знала… С одним дедом на санках отвезли ее на кладбище. Присыпали землей со снегом пополам, дед здесь же, возле могилки, выпил четвертушку — и все…

— Горе ты мое, — Марко прижимает Степаниду и целует ее руку. Он не знает, что делается с ним: их молодость, и любовь, и разлука, и встреча, и судьба Григория — все сплелось воедино, в неистовой круговерти закружило перед ним. И не может человек передать даже сотой доли своих мыслей, чувств.

Далеко в бездне ночи выпадает звезда, но Григорий не может выпасть из жизни.

— Ты будешь здесь, Степанида? — уже выпрямляется он, как выпрямляются все перед далекой дорогой.

— Буду ждать Екатерину… Вы далеко?

— Далеко. В ЦК.

— Вызывают?

— Совесть зовет.

— Спасибо вам, — понимает все и проводит его к воротам, чуть-чуть касаясь тревожащимися руками его плеч. Звездное вызревшее небо крутится в ее глазах. В душе вдовы совсем неуместно отозвалась давняя веснянка, а на глаза набежали слезы.

«Когда садишься в директорское кресло, попробуй, нет ли у тебя хвоста».

Эти слова совсем неуместно пришли на ум в минуту алчной радости, когда Поцилуйко один оказался в кабинете директора маслозавода, где устоялись запахи сливок, масла и спиртного. Поцилуйко аж рукой прогнал глупое выражение, встал с кресла и самоуверенно, как положено директору, подошел к окну, на котором черным комом выгревалась откормленная муха-червивка. Он махнул на нее, и она, тяжело поднимая свой вес, оскорблено зажужжала, полетела в глубину кабинета и, сев на что-то, еще проявляла недовольство.

За окном в синеве тихого осеннего дня, будто водомерки на воде, дрожали, расщеплялись и гасли крохи солнца, между ними проплывали нити бабьего лита. Но и они не порадовали Поцилуйко: память достала из какого-то закоулка, что именно в такой день бабьего лета он когда-то прибился на хутор к вдове, у которой вокруг рта почти всегда дрожала прекрасная женская жалостинка.

Морщась, Поцилуйко отмахнулся от неприятных воспоминаний, но они сегодня, будто нанялись, шарпали и расклевывали его радость; нечистая совесть, как могла, боролась с ними и слизняком щурилась от них.

Что это? Предчувствие?.. Нет, нервы. Не жалея, выматывал их из себя, пока приплелся к своему директорскому берегу. Освоюсь немного с работой и мотнусь на берег Черного моря. Там нервы снова станут веревками и не будут скрипеть, как плохая снасть на ветряной мельнице. «Так, дорогие!» — это уже сказал в мыслях своим врагам и, как мальчишка, чуть ли не показал им язык.

В дверь постучали. Поцилуйко вздрогнул.

— Заходите!

В кабинет вошел измазанный мазутом мешковатый шофер, руки его были с огрубевшей кожей, одежда лоснящейся, взгляд пасмурным, уста надувшиеся.

— Как оно, Сергей?

— А пусть оно горит! — недовольно бубнит шофер. — Видите, вылез, как черт из пепла.

— Не отремонтировал?

— Подлатал, подлепил как-то.

— Так чего ты?

— Боюсь, чтобы дорогой наша антилопа не откинула копыта. Пешкодрала [48] меньше будешь иметь хлопот, чем на этой машине.

— Подожди, Сергей, разживемся на что-то лучшее, — успокоил шофера Поцилуйко и в воображении увидел персональную новенькую машину, на которой можно будет щеголять перед разными неудачниками.

— Вчерашний директор этим же утешал меня, пока не погорел, — безнадежно махнул рукой Сергей. — Так поедем?

— Поедем.

Поцилуйко подошел к вешалке, с его новенького, только что принесенного от портного плаща с гудением сорвалась та самая откормленная муха-червивка и упала на опустевшее директорское кресло.

Хоть старая, мятая и латанная машина и скрипела всеми своими косточками, все-таки она приносила какое-то удовлетворение. Когда Поцилуйко подъезжал к спокойной заросшей речушке и слева на ее рукаве увидел мельницу, невольно вспомнил свое детство и коняг с запавшими боками, на которых он со своим отцом ездил молоть зерно. Как тогда его радовала теплая мука, что сыпалась и сыпалась из мучника на растопыренные пальцы. А потом ему привез муку ночной гость за ту справочку, с которой оскорбленным глазом смотрела печать…

— Тьху!..

— Чего вы, Игнат Родионович? — непонятно покосился на него шофер.

— Ничего, это свое, — раздраженно и болезненно прищурился, не в состоянии оторвать от себя мысли о той страшной муке, что набилась ему в самые печенки. И почему наплывает всякое безобразие в такой радостный для него день?..

В городе Поцилуйко прежде всего заехал к Черноволенко, который горой стоял за него и, в сущности, вынес его на директорский берег. Когда машина остановилась перед домом, где жил следователь, Поцилуйко сам вытащил ящик свежего масла и понес впереди себя. Аж закашлялся директор, пока вылез на пятый этаж. Улыбаясь и придерживая масло коленом, нажал на звонок.