Василина отвела суженный взгляд от Поцилуйко, горделивой походкой подошла к столу следователя и коротко рассказала, как она попала в лапища гестапо, а потом в концлагерь.

— Она оговаривает меня, товарищ следователь! Кто-то ввел ее в тяжелое заблуждение! — завопил не своим голосом Поцилуйко. — Василина, вы же добрый и справедливый человек. Зачем вам топить меня, невинного? Кто вам такого наговорил, наврал на меня?

— Сам Крижак! — как молотом, бьет по голове Поцилуйко. Он вздрагивает, но и теперь стоит на своем.

— Крижак? Он же провокатор. Он провоцировал вас. Это все кривда!..

— Нет, это правда, которой кое-кто никогда не жил. Вот пусть он пожинает свое, кривдой порожденную жатву, — безжалостно посмотрела на него вдова и гордо вышла из кабинета следователя.

Болезненным угасшим взглядом провожает ее Поцилуйко, он снова чувствует благоухание осенней калины и лихорадочно прикидывает, что ему дальше говорить, потому что знает, что один свидетель — это еще не свидетель, а второго негде взять. Еще на этом ого-го как можно выскочить. Что же сейчас ему говорить о Василине? Бросить предположение, что за эти годы ее душа набралась чужой грязи?.. И враз, обливаясь потом, он начинает ломаться, словно из него кто-то начал вынимать позвоночник: впереди дежурного в кабинет поникло входил сам Крижак. Помол проклятой справочки домалывался до конца…

Сразу же за оградой тюрьмы Григорий Стратонович попадает в объятия Марка. Они крепко, по-медвежьи, сжимают друг друга, трижды накрест целуются и разом вздыхают. На ресницы Григория набегают две слезинки, он давит их пальцами, а Марко, жмурясь, говорит, что не надо переводить влагу — пусть падает на землю. Григорий бьет его ладонью по плечам и счастливо улыбается.

Возле них с любопытным видом остановилась чернявая женщина, для которой, наверное, любые зрелища становились праздником души. Она поправила платок, с сочувствием взглянула на мужнин. На ее лице мотыльками задрожали двойные ямки.

— Братья? — тихонько спросила, прикладывая руки к груди.

Марко и Григорий переглянулись:

— Братья!

— Но как не похожи! Ни на капельку, ни на малую малость, — присматриваясь, удивляется женщин и удивляются крылышки ее ямок. — Может, вы не одного отца?

— Зато одной матери! — весело ответил Марко.

— И этого никогда и никак не сказала бы…

— Мы гибридные, поэтому не совсем похожи, — успокоил ее Григорий, и все трое начинают смеяться.

— Граждане, нельзя ли для театра отойти немного подальше? — однотонно говорит возле тюремных ворот дежурный, хотя и ему хочется улыбнуться.

И граждане, смеясь, идут дальше — женщина в город, а Марко и Григорий к машине.

На прохладную лоснящуюся вискозность голубого неба налегают вечерние тени, наступает та пора, когда вот-вот должны проклюнуться звезды, доброй таинственностью взяться дороги, наполниться большей глубиной человеческие голоса и сказочно ожить ветряки.

На молоденьких тополях еще держится листва, и Григорий Стратонович здоровается с деревцами, как с детворой, а перед глазами проходит Екатерина и дети. Как хочется скорее прислониться к ним, прижать их к себе, ощутить благоухание кос и губ Катерины.

Недалеко от машины его поклоном поздравляет Галина Кушниренко. Широко растворяются трепетные берега девичьих ресниц, счастьем и красотой светятся ее дымчатосизые глаза.

— Какой ты хорошей стала! — невольно вырвалось у Григория Стратоновича.

— Невеста! На то воскресенье справляем свадьбу, — отозвался Марко и подумал о Степаниде.

— В самом деле на то воскресенье свадьба? — удивляется Григорий Стратонович.

— В самом деле, — девушка наклонилась еще ниже, приложила руку к сердцу и напевно сказала: — Мама просили и я вас прошу на свадьбу.

— Спасибо, спасибо, голубка, — растроганно посмотрел на девушку учитель. — И хорош твой милый?

Молодая опустила ресницы и сквозь них уверенно взглянула вдаль.

— Лучший в мире.

— У него тоже ресницы как ветрянки! — засмеялся Марко.

— Такое вы скажете, — улыбнулась молодая и царевной пошла к машине.

Побратимы выскакивают на кузов, и грузовик мчит их в чистые глубины вечера, в которых только что родилась вечерняя звезда.

— Ты любишь вечернюю зарю? — спрашивает Григорий Стратонович.

— И вечернюю, и предрассветную…

— Я часто ее вспоминал в тюрьме… Там нашел на стене и твою свечку.

— Неужели годы не стерли ее?

— Нет. Очевидно, кто-то еще глубже вычеканил этот рисунок… Как это правильно: и сгорая, человек должен светить людям! Спасибо тебе.

— Не меня, Григорий, надо благодарить, — задумчиво сказал Марко, — а только свою родную землю, своих добрых людей. Для них и с ними живем…

Крылья осенней дубравы охватили друзей, отряхивая тьму и унылый шелест. Марко постучал в окошко, и машина остановилась.