Но не прошло и часа, как каре было построено, пушки выставлены, и, укрывшись в крепости из телег и повозок, Сторожевой полк изготовился встретить огнем неприятеля, который не заставил себя ждать.

Сначала на горизонте возникло облако, которое затем выросло в темную тучу, но то была не туча, а тридцатитысячная конница Нуреддина Канги; страшный вопль «Алла!» огласил все поле сражения, и тысячи стрел полетели в русский лагерь. Но прошли времена Батыя и Золотой Орды, когда не выдерживали бешеной атаки татарской конницы русские полки.

По знаку Гордона ударили картечью пушки, плюнули в лицо татарской конницы ружейные залпы, и завывающая орда отхлынула и словно растворилась, яко степное видение. И снова высоко сияло голубое небо, и пороховой дым все таял в его просторах.

— Слава богу, вовремя укрылись и отбились! — перекрестился Гордон, все сражение так и простоявший у своего шатра. — А ведь не построй мы каре, застигни они нас за завтраком, перебили бы всех, как это по-русски, как пить дать порубили! — За тридцать лет службы в России Патрик Гордон полюбил русские присказки.

— А вот казачки и еще двух пленников волокут! — развеселился Шеин, обратясь к Дмитрию Михайловичу, в котором он наконец признал родственника большого воеводы. — Этих татар забирай, князь Дмитрий, к нашему главному воеводе.

— А где же тот третий, с коего вы допрос чинили? — поинтересовался было Дмитрий Михайлович, но Шеин только рукой махнул:

— Сломался он, под пыткой, бедняга, умер! Да на что тебе, третий, я из него, ей-ей, все вытянул. Бери-ка лучше новых гололобых и вези их в Большой полк.

— И впрямь, князь, скачите назад к воеводе! Известите обо всем, что видели. И передайте ему мой совет: пусть немедля стягивает все колонны. Не то, чаю, Нуреддин Калга обойдет наше войско по степи и атакует с тыла! — напутствовал Гордон князя Дмитрия.

— Чушь старик городит. Твои пленные татары только что показали, что у Нуреддина Калги не тридцать тысяч, а и двадцати не наберется. А у нас между Сторожевым и Большим полком только у Бориса Петровича Шереметева тридцать тысяч дворянского ополчения в степи гарцуют. Чаю, не допустит Шереметев татар к нашей пехоте! — высокомерно бросил Василий Голицын, услышав от князя Дмитрия доводы Гордона.

— Да наши дворяне татарскую орду одними плетьми до моря прогонят! — поддержал большого воеводу присутствовавший при совете Бутурлин.

— Ох, не хвались, Иван, не хвались! Видел я сейчас холопские клячи! — вырвалось у Дмитрия Михайловича.

Большой воевода посмотрел на мрачное лицо родственника и неожиданно приказал своему любимцу Бутурлину:

— Ты вот что, Иван, бери-ка пять тысяч рейтар Тамбовского разряда и помоги Шереметеву. Береженого и Бог бережет!

Но и помощь рейтар не помогла дворянскому ополчению, когда из знойного степного марева вылетела татарская конница.

К ужасу Бориса Петровича, даже не только дворянские холопы, но и их хозяева, беспощадно настегивая своих аргамаков, ударились в бегство. Шереметев бросил в бой свой последний резерв: три тысячи драгун-белгородцев, обученных, им самолично огневому бою. Драгуны спешились, выстроились в линию и встретили татар дружным залпом. Орда поначалу рассыпалась, но тут же стала обтекать резерв Шереметева с флангов. Множество татарских стрел взвились над Черной долиной, покрытой пылью от тысяч копыт и затянутой пороховым дымом. Многие драгуны упали, остальные бросились к лошадям.

«Да где же Ванька Бутурлин, где его железные рейтары?» — с тоской подумал Борис Петрович. Но размышлять дале было недосуг. Татары уже зашли с тыла, и пришлось пробиваться через орду. Рослый и дородный боярин на здоровенном буланом жеребце сам повел, размахивая офицерским палашом как прадедовским мечом, своих драгун на прорыв. Сбил двух татар на низкорослых лошадках, третьего срубил палашом. Все-таки вырвались из злополучной Черной долины. И здесь с пригорка Борис Петрович узрел на горизонте удаляющееся пыльное облако. То поспешало от смерти дворянское ополчение, а впереди него неслись железные тамбовские рейтары.

Ванька Бутурлин как только узнал от первого беглеца, что на ополчение как снег на голову свалилась неисчислимая орда и Борис Петрович Шереметев то ли погиб, то ли попал в полон, немедля приказал рейтарам завернуть коней.

При гоньбе у него свалился с головы железный шлем, волосы растрепались, и так, громыхая рейтарскими доспехами, он тяжелым кулем и свалился перед шатром великого воеводы. Упал перед князем Василием в ноги и возопил страшно, как вопили и тысячи других беглецов:

— Все пропало, воевода! Сила у орды несчетная! И скоро орда здесь будет!