– Но я не употребляю героина.

– Зато прекрасно торгуешь наркотой.

– Я не делал этого при ней, – оправдывался он. – Она не имеет представления, чем я занимаюсь.

– Я плохо знаю Ранвей, но все же думаю, ей небезразлично, что ты делаешь. Не знаю, конечно, Винсон, но мне кажется, что тебе, возможно, придется делать выбор между этой девушкой и деньгами.

– Но, понимаешь, Лин, без тех денег, которые зарабатываю на этом, я не смогу жить так же, как прежде. Я привык типа ни в чем себе не отказывать.

– Живи скромнее.

– Но Ранвей…

– Ранвей будет этому только рада – если ты оставишь свою служанку. Ей нравится твоя служанка.

– Ее еще надо найти.

– Ты найдешь ее. Или она сама найдет тебя. Она умная девушка и сильнее, чем кажется. С ней все будет как надо.

– Спасибо, Лин, – сказал он, поднимаясь.

– За что?

– За то, что не держишь меня за дурака из-за того, что я придаю этому такое значение, слишком люблю ее. Копы считают, что я свихнулся.

– Копы считают свихнувшимся всякого, кто по доброй воле переступает порог их участка, и имеют на то основания.

– Как ты думаешь, она вернется ко мне?

– Может вернуться, если ты бросишь заниматься наркотой.

Он медленно спустился по лестнице, обескураженно качая головой.

Вера – безоговорочная любовь, а любовь – безоговорочная вера. Винсон, Навин и я были влюблены, но не жили с женщинами, которых мы любили. А вера – дерево, не дающее тени. Я надеялся, что Винсону повезет и что Ранвей хочет, чтобы он ее нашел. Я надеялся, что Дива придаст Навину уверенности. И я надеялся, что планы Карлы, какими бы они ни были, не разрушат того, чего нам почти удалось достичь.

Я уже совсем было закрыл дверь, но тут за дверью появился Дидье и распахнул ее.

– У меня проблема, – заявил он, опускаясь на тахту.

– Наверное, мне надо сдавать тахту напрокат за приличную плату. Она трудится больше, чем я.

– Сегодня вечером будет бал, – сказал он.

– Иди ты.

– Костюмированный.

– Я собираюсь запереть дверь, Дидье.

– В лучшей костюмерной я нашел только два костюма. Я оставил оба за собой, но не могу решить, какой больше подходит.

– А что за костюмы?

– Гладиатор и балерина.

– Не вижу проблемы.

– Ты не видишь, в чем проблема? В том, что Дидье с успехом справится как с той, так и с другой ролью, и выбрать что-то одно невозможно.

– Понятно.

– Что мне делать, Лин?

Я решил использовать энергию тахты Олега.

– А почему бы тебе не одеться гладиатором до пояса, а ниже пояса балериной? Будешь гладериной.

– Гладерина! – воскликнул он, кидаясь к двери. – Надо срочно примерить.

Он спустился по лестнице, а я наконец закрыл дверь – на время. Но это не принесло мне успокоения. Я не люблю закрытых дверей, нигде и никогда не любил. В ночных кошмарах я постоянно стучусь в закрытые двери.

Я уселся в кресло, но обнаружил, что писать не могу. Стоило мне слишком долго задержать взгляд на дверях, и я оказывался в камере.

Каждый удар, нанесенный прикованному человеку, каждая инъекция транквилизатора тому, кто возмущается, каждое подавление воли электрошоком – это надругательство над той личностью, какой человеку суждено стать. Время – соединительная ткань, мембрана, которую можно повредить. Оно залечивает не все раны, оно само ранит. Все раны можно залечить только любовью и прощением.

Ненависть неизбежно оставляет пятно на покрове, под которым ее прячут. Но иногда это не твоя ненависть. Иногда, если ты прикован, ненависть, которую в тебя вколачивают, принадлежит другому человеку, она взращена в другом сердце, и забыть ее труднее, чем заживающие телесные раны.

Даже если мы сумеем когда-нибудь сплести нечто из нитей любви и веры, которые попадаются нам по пути, на коже останется шрам от того, что невозможно забыть, – от вчерашнего дня, возникающего у тебя перед глазами, когда смотришь на закрытую дверь.

Я был какое-то время блудным сыном, отдалялся от друзей, от любви, запирал на ключ воспоминания о страхе, гневе, непокорности, тюремном бунте, горящей часовне, вооруженных охранниках, о людях, предпочитающих умереть, нежели терпеть это еще хоть один день, точно так же как я был готов умереть, стоя на стене, но вырвался на свободу.

Время тоже умрет, как и все мы, когда умрет и будет заново рождена Вселенная. Время живое, как и мы, оно рождается, проживает свой срок и исчезает. Время имеет сердце, но его биение не совпадает с нашим, как бы мы ни жертвовали собой ради этого. Нам Время не нужно, это оно нуждается в нас. Ему тоже нужна компания.