– Добыть натасканного льва, подстроить гибель немецкого фотографа, заманить вас с Хелен в лагерь, подкупать стольких людей – для этого понадобилось много времени и денег. Чрезвычайно сложный замысел. Гораздо проще похитить или устроить автомобильную аварию здесь, в Новом Орлеане… – Он осекся.

Пендергаст задумался, потом медленно кивнул:

– Именно. Очень интересный вопрос. Но не забывайте, что сказал наш друг Уизли: один из заказчиков говорил по-немецки. И турист, которого загрыз лев, был немец. Возможно, то, первое убийство – не просто маневр для приманки.

– Я и позабыл, – признался д’Агоста.

– И если так, то затраты более оправданны. Вашу гипотезу, Винсент, прибережем па потом. Я убежден, что в первую очередь нам следует как можно больше узнать о самой Хелен – если удастся.

Пендергаст извлек из кармана сложенный лист бумаги и протянул его д’Агосте.

Лейтенант развернул листок, на котором изящным почерком Пендергаста был написан адрес:

– Что это?

– Прошлое, Винсент. То место, где она выросла. Ваша следующая задача. А моя… здесь.

Плантация Пенумбра

– Еще чашку чаю, сэр?

– Нет, Морис, благодарю.

Пендергаст взирал на остатки раннего ужина – кукурузный суп, зеленый горошек, окорок под кофейным соусом – с видом самым что ни на есть удовлетворенным. За высокими окнами столовой на тсуги и кипарисы опускался вечер, где-то в сумерках выводил замысловатую погребальную песнь пересмешник.

Пендергаст провел по губам белой льняной салфеткой и поднялся из-за стола.

– Ну вот я и отужинал – теперь-то можно взглянуть на полученное сегодня письмо?

– Разумеется, сэр.

Морис вышел в холл и вскоре вернулся с изрядно потрепанным письмом – судя по всему, его многократно переадресовывали, и добиралось оно до адресата три недели. Даже если бы Пендергаст не узнал старомодный изящный почерк, он определил бы отправителя по китайским почтовым маркам: Констанс Грин, его подопечная, проживающая ныне в далеком тибетском монастыре вместе с новорожденным сыном.

Пендергаст вскрыл ножом конверт, вынул один-единственный листок и прочел:

Дорогой Алоизий!

Не знаю в точности, какая у тебя беда, но мне приснилось, будто ты пережил – или скоро переживешь – большое потрясение. Очень тебе сочувствую.

Мы для богов – что мухи для мальчишек, себе в забаву давят нас они [6] .

Я скоро вернусь домой. Постарайся хранить спокойствие, ведь все под контролем. А что не под контролем – тоже скоро будет.

Знай, я всегда о тебе помню. И молюсь – то есть молилась бы о тебе, если бы молилась вообще.

Констанс

Пендергаст перечитал письмо, нахмурился.

– Что-то не так, сэр? – спросил Морис.

– Не могу понять… – Пендергаст обдумал прочитанное, затем отложил письмо и повернулся к верному слуге, протиравшему стол. – Надеюсь, Морис, вы посидите со мной в библиотеке.

Старый дворецкий замер от неожиданности.

– Простите, сэр?

– Неплохо бы после ужина выпить по стаканчику хереса, вспомнить старину. Нынче я в ностальгическом расположении духа.

Морис явно недоумевал, чем вызвано это весьма необычное приглашение.

– Благодарю, сэр. Позвольте мне только закончить уборку.

– Отлично. А я спущусь в погреб, подышу нам какую-нибудь заплесневевшую бутылочку получше.

Бутылочка нашлась не просто «получше» – херес «Идальго Олорозо» тридцатилетней выдержки.

Пендергаст отпил глоток, наслаждаясь сложным букетом: тона древесины и фруктов, послевкусие, которое, казалось, никогда не уйдет.

Морис присел на оттоманку, стоящую на иранском шелковом ковре, и до смешного напряженно застыл, прямой и недвижный в своем наряде дворецкого.

– По вкусу ли вам херес? – поинтересовался Пендергаст.

– Очень хорош, сэр, – ответил старик и сделал второй глоток.

– Пейте, Морис, – это согревает.

Морис повиновался.

– Хотите, сэр, я добавлю в камин полено?

Пендергаст покачал головой, снова огляделся:

– Странно… когда я здесь, меня всегда одолевают воспоминания.