Шрифт:
— Поделом, — сказал Истома, глянув на несчастного, лежавшего с перебитыми ногами. Повернулся и ушел.
Воевода принял его сразу.
— Садись, — сказал князь и кивнул на скамью. — Ты палил?
— Я. Из четырех пушек одна негожая оказалась.
— И то ладно. У меня к тебе разговор есть, — произнес Шаховской и умолк, что-то обдумывая.
Истома ждал, потом как бы невзначай проговорил:
— Слугу твоего зашибли.
— Как? — оторвался от своих мыслей Шаховской.
— Дурень был, вот и поплатился.
— Захар?.. Толковый слуга. Служил исправно.
— В другой раз нос не сунет, куда не надобно. — Истома шевельнул мохнатыми бровями. — Пушку-то разнесло.
— Ты сам поосторожней будь, — опасливо взглянул Шаховской. — Слуга — черт с ним, а тебя подле сердца держу.
— Спасибо за приязнь. В нашем деле, вишь, пушку не испытать что коня не объездить. Да полно, князь, обо мне говорить. Зачем звал?
— Час настал. Пора, Пашков, идти тебе на Москву.
— На Москву? — удивился Истома. — У нас войско тысяч на десять наберется. Куда против Шуйского? Себе погибель найдем. Подкопить бы силы, князь.
— Десять тысяч. — Шаховской заходил по комнате. — Но войско-то у тебя отборное, дворянское. Да еще казаки, служилые люди [10] . А ежели повернем на Шуйского чернь — мужиков да холопов? Поразмысли, Истома, сколь великая сила будет.
— Нешто смердам с нами по пути, Григорий Петрович? На аркане тащить — надежно ли такое войско?
Шаховской остановился у открытого окна, посмотрел на двор. Конюхи чистили лошадей.
— Зачем на аркане? Подобру пойдут… Эй, Терешка, — крикнул он вдруг, — покажи гнедого!
10
Служилые люди несли государственную службу. Делились на служилых людей «по отечеству» (дворяне), которые занимали привилегированное положение в армии, и служилых «по прибору» (стрельцы, пушкари), набиравшихся из крестьян и посадских людей. Служилые получали денежное и «хлебное» жалованье, освобождались от налогов и повинностей.
Гнедой конь с длинной светлой гривой был его любимцем. Когда Терешка повел коня по залитому солнцем двору, чистые бока его так и заиграли искрами.
— Хорош? — улыбнулся воевода и знаком подозвал Истому.
Пашков выглянул в окно:
— Знатный конь. Вот кто первый товарищ в бою. Побольше бы дворян, да на таких конях, тогда б, князь, и самого черта одолели, не то что Шуйского.
— Одолеешь! — весело сказал Шаховской. — Всех одолеешь.
— Ты говоришь, повернем чернь. Разве мужики да холопы заодно с нами пойдут?
— Аркан не понадобится. Царь Димитрий посулил мужикам волю, и до могилы они поверили в него. Будь он трижды убитым, все равно скажут: спасся, жив. Он их надежда. Больше никто. Не бояре же. И не полуцарь Василий. «За Димитрия!» — будет наш клич. На него и слетятся они. На Москву же должно идти врозь: ты поведешь свое войско одной дорогой, мужики другой двинут.
— Кто мужиков поведет?
— Садись. Расскажу. Будет у них свой холопский начальник — Ивашка Болотников…
И Шаховской поведал Истоме о письме, которое доставил гонец от Молчанова. Там сообщалось, что движется к Путивлю отряд во главе с бывшим холопом князя Телятевского Иваном Болотниковым. Что принять-де следует его с почетом, ибо от царского имени назначен он теперь большим воеводой, гетманом. А в отряде у него — девять тысяч. Все казаки да военные холопы — в сражениях искусные…
— Что скажешь, Истома? — закончил вопросом Шаховской.
— Не по душе мне воевода холопский, — насупился Пашков.
— По душе, не по душе, речь не о том. Покамест берем его — сила-то какая! А там видно будет. Ты же со своим войском завтра выступаешь. Пойдешь на Елец. Как захватишь город, скажу, куда дальше идти.
Через несколько дней отряд Болотникова вошел в Путивль.
Князь Шаховской с интересом всматривался в открытое лицо и крепкую фигуру казака.
— Слыхал я, что царь тебя грамотой пожаловал. Покажи.
Прочитав, Шаховской вернул грамоту Болотникову.
— Рад за тебя, Иван Исаич. Коли стал ты большим воеводой, берись и за дела большие.
— Для большого дела надобно войско большое.
«И этот туда же. Где я тебе людей возьму?» — недовольно подумал Шаховской, но заставил себя улыбнуться:
— На то ты и начальник, чтоб людей набрать.
— Наберу, — твердо произнес Иван Исаевич.
Шаховскому понравилось: не просит, значит, привык сам добиваться. Военачальнику сие к лицу. Князь сказал:
— Я бы пособил тебе, но войско ушло с Пашковым.
— Знаю. То дворянское войско. У меня свое будет — из черного люда.
«Из черного, — с удовольствием повторил про себя Шаховской. — Вот, Ивашка, и возись со своей чернью. Ты и сам такой». Вслух же сказал:
— Соберешь войско да на Москву пойдешь — святое дело сотворишь. А кто побьет Шуйского — твое ли войско, дворянское ли, — не столь важно. Главное — изменника с трона согнать.
— Доподлинно, князь, — не столь важно. Может и дворянин быть с черной душой, а черный человек — со светлой.