— Ты кто? — подслеповато уставилась на него старуха.

— Павлушку помнишь?..

— Господи!.. А я давеча по твою душу свечку ставила. За упокой. Слыхала, порубили тебя татары.

— Рано хоронишь, матушка. Еще нету той сабли, что про меня сделана.

— Откель же ты взялся? — удивлялась она.

Павлуша приложил палец к губам.

— Ишь ты! — смекнула Авдотья. И спросила совсем тихо: — Ивашка-то Болотников, что у стен стоит, не наш ли?

— А то кто ж! — гордо улыбнулся Павлуша.

— Над-оть, какой власти сподобился!

— Погоди, войдет Иван Исаич в город, новый тебе кожушок даст. У боярских девок отберет, а тебе даст.

На, скажет, Авдотья, носи. Твой-то весь рассыпался… Ты вот что, ответь, князь Андрей Андреич здравствует?

— И-и, милый. Нету его в Москве. Он сперва за царя Бориса был. Потом в темницу его упрятали. Потом выпустили да опять хотели взять — за что, не ведаю, — а он убег. Прихватил мужиков, что в доме оставались — и поминай как звали.

В Москве Павлуша пробыл три дня.

Про гибель Аничкова услыхал от людей. Говорили, что смерть свою он принял без страха. Не дождались прислужники Шуйского стонов и воплей. Даже посаженный на кол, призывал атаман бить господ, кричал, что царь Димитрий Иоаннович жив и скоро отомстит всем изменникам. Палачам пришлось застрелить Аничкова.

— Вечная ему память, — тяжело произнес Иван Исаевич, выслушав Павлушу и перекрестившись.

Из столицы в лагерь Болотникова прибыли шестеро ходоков. Сказали, что присланы они всем посадом, дабы проведать о царе Димитрии. Их проводили к гетману.

— Стало быть, вы послы от московского люда?

— Почитай так, Иван Исаич, — ответил с поклоном высокий седовласый старик Онисим — он был за старшего.

— Садитесь, — Болотников показал на скамьи, расставленные вокруг стола. — Коль вы послы, рад вас принять с почетом.

— Кабы да еще царь Димитрий нас принял — ить мы к нему, — сказал, хмыкнув, лысый, с мятым лицом мужчина.

Остальные ходоки недовольно взглянули на него.

— Царь Димитрий? — переспросил Болотников.

— Вестимо. Он же с войском пришел. В Москву, вишь, грамоты за красной печатью посылал.

— Помолчи, Антип, — сказал ему Онисим, — дай с дороги дух перевести.

— Верно, отец, — произнес гетман. — Сперва отведайте нашего хлеба-соли, а слово свое потом скажете: с чем пожаловали и чего надобно.

Болотников хитрил. Ходоки пришли нежданно, как снег на голову, а потому, чтобы не попасть впросак, негоже было торопиться. Вот и решил он потянуть время. Что еще за грамоты с красной печатью? Кто засылал их? Государь?.. Откуда — из Польши?.. Из Путивля?.. Шаховской бы мне о том поведал. У Москвы-то я, а не Димитрий Иоаннович. Я и Пашков. А может, он и посылал?

Иван Исаевич распорядился, чтобы гостям подали угощенье, а сам вышел, сказав, что скоро вернется.

Павлуше он велел скакать тотчас к Истоме и доставить его.

— А ежели не захочет? — вскочив на копя, спросил Павлуша.

— Скажи, великоважное дело. Царя Димитрия Иоанновича касаемо. А как с Истомой воротишься, в дом не входи, пусть меня вызовут. С глазу на глаз нужно с ним перемолвиться.

Между тем у ходоков доброго застолья не получалось. Крепко помнили они наказ — требуйте, чтоб показали Димитрия. Коли покажут, гляньте получше — он ли? Ходоки чувствовали свой высокий долг перед московским миром, а потому кусок не лез им в горло.

Лишь Антип — человек из детей боярских, пропойца и плут — наливал себе одну кружку за другой. Включили его в число посланцев царевы люди: сочли, что нетерпимый и шальной Антип в таком деле пригодится.

Против Антипа москвичи возражать не стали: не богатей и не при дворе, а то, что на вино слаб, такой грех ему отпустили. Не ведали посадские, что Антипу были обещаны деньги, «ежели шум учинит и несогласие проявлять будет».

— Пошто скучно пьете-едите? — проговорил Болотников, заходя в комнату. — Небось в осаде сидеть — нужду терпеть.

— Ты, Иван Исаич, об нашей нужде не беспокойся, — оторвался от кружки Антип. — Мы и в осаде живем припеваючи.

— Да никак ты за столом у Шуйского едаешь? — усмехнулся Болотников, оглядывая поношенный кафтан Антипа.

— А мне и за своим не худо.

— Ну-ну, — произнес Болотников. — Дай-то бог.

— Спасибо, хозяин, за хлеб-соль, — отодвинул свою кружку Онисим, — теперича в самый раз о деле потолковать.

— В самый раз, — согласился Болотников, — по скажу я вам, други, вот что. Послал я за Истомой Пашковым. Он воевода сильный и муж разумный. Пусть в нашем разговоре присутствует.